Там построил Гангберт склеп свой, в котором укрылся от взора Хютера, надеясь унести вместе с собой всю скверну и оградить тем самым царство своё. Но столь страшны были проклятья, наложенные на кайзера убитыми сатирами да ведьмами, что не удержали их каменные стены; и расползлись они по всему Гроссэнвальду, породив ещё больше сатиров, и фавнов, и призраков, и вурдалаков, и кровопийцев, и прочей нечисти.
Так сбылось предсказание оракула».
Третий барельеф пугал своим содержанием: по центру стоял каменный мавзолей среди изуродованных скверной голых деревьев. К нему шёл не бравый хютеринг, облачённый в латы, но согбенный старец в изодранной робе. А провожала его толпа козлоногих чертей, гротескных чудовищ и неясных фигур, закутанных в одежды с капюшонами. Бородатые младенцы летали верхом на рыбах, вооружённые кто чем: тесаками, вилами, мотыгами. В углу изображён был небольшой ансамбль менестрелей: упитанный кот играл на дуде; какой-то птичий скелет – на барабане; хвостатый чёрт издевался над лютней; скрипку сжимал под мышкой заяц с оленьими рогами; а на странном инструменте, представлявшем собой ушную раковину, перетянутую струнами, играл мерзкий крыс в короне. Ноты написаны были на заднице ведьмы, которая под музыку ублажала сразу двоих сатиров.
Над этим трагическим зрелищем горела скромная свеча – символ Пертиссимуса, бога познаний. Третий алтарь посвящён был ему, Помнящему. И верно: любое повествование рано или поздно заканчивалось, а после Летописец тщательно его фиксировал, верша свой суд.
Ганс озарял похожей свечой мрачный сюжет и не верил своим глазам. Радость от находки сменилась в его душе… нет, не ужасом. Вернее всего сказать – чувством беспомощности перед роком. Ведь если даже такому герою, как Гангберт, не удалось противиться судьбе, то что может противопоставить ей он, простой исследователь, со своими жалкими беневербумами, ораториями, гармониями и вивономиями? И чем, скажите на милость, сам Ганс отличается от этих филистеров, боящихся всего, что нельзя рассмотреть в узкую замочную скважину смертного разумения, если осуждает кайзера-хютеринга в его священной борьбе?
Ганс открыл свой журнал и записал в нём два слова на первой аркане: маледиктус фаталис – «проклятье обречённости».
Но было и ещë кое-что, что тревожило книжника. Если раньше он думал, что Гангберта проклинали невинные жертвы его священной борьбы, то теперь было ясно: проклятья кайзера – дело рук убитых им чертей. Во что бы то ни стало нельзя было допустить, чтобы история Клотильды и Оддбьорга окончилась убийством!
– Прекрасная история, не правда ли? – Клотильда дала Гансу время, чтобы дочитать и осмыслить прочитанное. – И это происходило здесь, у подножия Снакфьелль.
– Воистину, Скюльптюр – настоящий мастер, – проговорил Ганс, разглядывая барельефы.
И тут взгляд эрудита упал на сам алтарь Орднунга. На нём было подношение – огромный желтоватый клык на резной костяной подставке.
– А это… – Ганс подошёл поближе, дабы как следует разглядеть священный дар.
– Да, совершенно верно. Это клык самого Лаписерпентовиридеуса. По крайней мере, так принято считать у нас в семье.
– Он больше локтя в длину. В наши дни ни у кого таких нет. Восхитительно! А ведь есть скептики, полагающие, что драконы не вымерли, но вовсе не существовали.
– А на алтаре Хютера, Ганс, есть ещё железа, из которой дракон изрыгал огонь. – Клотильда обратила внимание эрудита на громоздкую пыльную колбу, наполненную желтоватым раствором. Внутри плавал бесформенный кусок плоти размером с Гансову голову, о природе и назначении которого без подсказки ордфрау магус мог бы только догадываться.
У входа в зал стояла старая деревянная скамья подсудимого – мальтеорус устало сел на неё.
– И всё же предлагаю вернуться к суду, – сказал он деловито. – Я бы предложил вам с Оддбьоргом почтить память Хаймунда и приступить к обряду на закате. Вас это устроит?
– Вполне. Лучшего времени я бы и не придумала. Что ж, пора исполнить и мою часть нашей концессии. – Клотильда села рядом с Гансом и виновато сложила руки на коленях.
– Слушаю внимательно, – ответил Ганс. Чем сильнее разгоралось в нём нетерпение, тем отчётливее было и другое чувство – ожидание подвоха.
– Вы привели сюда Одди. И пусть наша история завершается вовсе не так, как я рассчитывала, полагаю, что вы вполне заслужили награду. Я обещала сказать вам, где книга Нитигиса Витца. Она больше сотни лет лежала здесь, на алтаре Пертиссимуса, но… увы, у меня её больше нет. Я отдала её странствующему эрудиту в обмен на… одну любопытную вещицу. Но у меня записано имя этого человека! И я знаю, что он повёз книгу в своё родовое имение: он сам об этом говорил.
Внутри Ганса всё обрушилось. Вот же двуличная змея. Обманула, провела!
– И кто же этот… странствующий эрудит?
Магус пытался говорить спокойно, но ордфрау, конечно, читала его как открытую книгу, небрежно листая страницу за страницей в поисках чего-то, известного лишь ей.
