Эрудит показал Бернару окаменевшую руку крестьянки, откопанную в деревне. Конечно, Ганс носил её с собой. Нужен был абсурдус – смысловой оксюморон… но его целый обед продумывать! Одно дело – отложить крушение грибного ствола в подземелье на пару мгновений и совсем другое – остановить дюжину сатиров на… сколько? Ну хоть на сколько-то!
– Сволочь! Ублюдок! – ругался Бернар, борясь со статуями. По рукам его текла кровь, он выламывал им каменные зубы, раздирая о них кожу.
– Абсурдус… абсурдус…
– Ма-а-ама!
– Бернар, ты сбиваешь меня криками! О… великолепно!
Ганс совершенно случайно нащупал обручальный браслет Оддбьорга – из него можно было экстрагировать желание сохранить всё как прежде. Он надел браслет на руку крестьянки.
– Смотри, абсурдус!
Бернар в ответ просто орал от боли и усталости. В неистовой борьбе молчаливые слуги сдвигали его шаг за шагом, всё ближе и ближе к Гансу, увлечённому опусом. Тот видел крупным планом лицо полуэльфа, искажëнное болью.
– Локус! У нас есть прекрасный локус! Терпи! – кричал эрудит, отбегая в дальний конец коридора, но не потому, что там безопасней.
А потому, что там находилась идеальная позиция для опуса, у дальней стены под входом в замок, где застыла жизнь, в центре долины, где застыло время. Террономический оксюморон!
Ганс встал на отхожую лавку и приступил к чтению арканума – крылатой эльфийской фразы, переведённой на остландский диалект древнелюдского языка: «Вэрд их цум аугэнблике загэн: фервайле дихь, ду бист зо шëн» – «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»
Теперь гармония. Вынув из футляра скрипку, Ганс упёр её в грудь и заиграл весёлую мелодию, постепенно её замедляя…
– Я больше не могу! – прервал Бернар свой нечленораздельный крик речью.
Он упал. Один слуга тут же пробежал мимо, но полуэльф в последний момент схватил его за лодыжку и опрокинул. Вскочил, но его снесли остальные слуги, потом схватили Бернара за руки и ноги, кусая и раздирая на части…
Вот чего не хватало диссонанте!
– Кричи на полтона ниже, Бернар!
– Что, мать твою?! – Кожа следопыта стиралась до крови об каменные ладони. – А-а-а!
– Прекрасно! Но на полтона ниже! Не выходит обертон.
И Бернар действительно смог – диссонанта сошлась! Зазвучала флейта!
Но этого было недостаточно. Слишком многого требовала дехронизация Камергофера, слишком сложный опус, слишком…
Нужен был последний оксюморон. Аффектус? Но какой? Лихорадочно соображать опусы невозможно. Мысли выпадали из Гансовой головы, терялись… Ещё тут эти крики Бернара.
Точно!
Вдруг эрудит прекратил игру, поднимая в воздух скрипку и смычок.
– Вот он! Аффектус! – воскликнул Ганс и бросил инструмент под себя, в дыру клозета, прямо в вековые нечистоты.
За скрипкой последовала и рука крестьянки с браслетом Оддбьорга. Наконец, истианец вынул из ножен меч хютеринга и победоносно вонзил его туда же – в ведро с дерьмом!
В следующий миг клозет и коридор озарила яркая вспышка. На тёмных стенах заиграли блики – красные, голубые, жёлтые, зелёные. И вдруг каменные слуги застыли на месте! Они скрежетали от натуги, но не шевелились!
Бернар, уставший, измученный и окровавленный, с трудом выбрался из толпы замерших врагов и поспешил к Гансу. А Ганс рыдал, рыдал и смеялся.
– Зачем ты всё сбросил в сортир? Даже скрипку!
– Аффектус, – прошептал эрудит, шмыгая носом и хихикая, – ораторический оксюморон, противоречие чувств, сочетание несочетаемого. Я счастлив, что ты жив, что мы живы… но моя скрипка, мой шверт!
– Кажется, я начинаю понимать, как это работает… Ничего, почистишь! Долго они так простоят?
– Не знаю, – пожал плечами эрудит. – Совсем недолго… Зато я знаю, что горгулья показывала не клозет – катастрофу! Камни, падающие с небес! Извержение вулкана!
– Но она явно указывала на крипту…
– Конечно на крипту! Алтарь Акмэ! Где бы ещё старый граф устроил тайную сокровищницу? За алтарём своей богини. Бернар, там картина с огнём, нужно за ней искать!
– Хорошо! Бежим!
– Подожди! Достань, пожалуйста, мои вещи… оттуда.
– Ну уж нет! Твой аффектус – тебе и страдать! – усмехнулся Бернар. – Я пойду тайник открою, а ты добудь свои сокровища… У нас нет времени!
Вздохнув, эрудит закатал рукав и зажал нос. Надо же такому случиться, что из всего содержимого замка магия Оддбьорга сохранит именно нечистоты! Как он теперь будет смотреть в глаза Бернару? С вашего позволения, дорогой читатель, о том, как Ганс доставал меч, скрипку и смычок, что он пережил и что чувствовал, совершая сей подвиг, авторы рассказывать не станут.
Бернар тем временем уже отодвинул тяжёлую железную курильницу в мортуарии. Оказалось, картину посадили на петли, и она без труда открывалась, словно дверь. А вот за ней стояла дверь настоящая – окованная ржавым железом, дубовая, низенькая, сразу с тремя замками. Все замки – разных мастеров, так что даже хитрый замочник сюда бы не пробрался.
Какое счастье, что у Бернара были все три ключа.
