Не успел Ганс произнести последние слова, как Гюнтер возмущённо завопил. Его ноги задёргались, скрючились, стали неестественно выгибаться, раздваиваться и расти. Мгновение спустя ошалевший осёл неуклюже переминался на восьми огромных паучьих лапах, силясь поймать ускользающее равновесие и продолжая жалобно вопить.
– Ганс, спали тебя Хютер! Ты что творишь?! – Нисса налетела на эрудита, как будто он раздавил еë любимую выпарную колбу Вюрца из фьелльского стекла. – А если… а если он навсегда таким останется? Ты что, не мог сделать лестницу в скале?
– Так, подождите… подожди. Я же как раз это и объяснял. Опусы эпохи Людей…
– И что, что эпохи Людей? – Раскрасневшаяся Нисса напоминала негодующую свёклу. – Ты же мог его искалечить! Пойдём, осличек, я верну тебе привычные ножки и защищ… защи… Тьфу! Не знала, что ты не дружишь с головой, фон Аскенгласс!
Нисса вырвала уздечку из рук Ганса и потащила Гюнтера в сторону леса. Осёл не двигался с места. Он смотрел на Ганса вопросительно и немного жалобно.
– Что у вас тут стряслось? – подскочил к спорящим колдунам Чкт-Пфчхи.
До того он исследовал скальную стену лихими прыжками, а теперь вернулся вниз и изумлённо разглядывал осла, ещё не решившего, как относиться к невесть откуда взявшимся лишним конечностям.
– Слушай, дрр-Ганс, а ведь дрр-Нисса права. Ты малость перестарался, – проговорил бельчонок весело и приветливо, без тени укоризны в голосе. Он крутанулся, взмахнув хвостом.
– Малость! Да Гюнтер как из Гроссэнвальда вылез! Ганс, ну ты же мог сделать лестницу, или… не знаю, заставить поток нас поднять, или… – От возмущения Нисса начала забывать слова.
– Не дело, когда у осла паучьи лапы, – вторил гноме бельчонок. – Подумай, каково ему сейчас?
– Вы оба не понимаете, – отрезал Ганс. – Фульмоперверты эпохи Людей не боялись накладывать перверсии на живых существ. Поэтому их опусы были такими сильными! В конце концов, не на реттов же мне их накладывать.
Речь эрудита частенько трудно понять – настолько она пестрит головоломными словами. Из того, что известно вашему покорному слуге, перверсия – это некое нарушение основополагающих законов бытия, овальная шестерёнка в слаженном механизме мироздания. Эрудиты так называют колдовство. По отношению к этой самой перверсии мудрецы делятся на фульмопервертов и фульмовиргинистов. А это уже какой-то высоколобый спор о курице и яйце, пустая трата времени.
– Ещё бы ты накладывал их на реттов! Ганс, существует магическая этика. А я очень, очень зла. – Нисса резко отвернулась и полезла на скалу.
– Да поймите вы… ты! – Книжник схватился за голову. – Эти правила не высечены в камне. Ещё пару сотен лет назад они были совсем другими. И всё равно я уже всё сделал. Будем спорить дальше – значит, Гюнтер пострадал зря.
– Я Гюнтера тебе верну, а ты вернёшь ему нормальные ноги. Как только мы заберёмся наверх. Ясно? – Нисса не отдавала Гансу уздечку, пока тот не кивнул.
Эрудит был расстроен, что его не услышали. В такие моменты он как будто снова оказывался на доктринате люцидоменции[20] – в тот день, когда ему на диспуте отказали в присвоении степени магуса.
Ганс вспоминал возмущённые возгласы, доносившиеся из зала, в ответ на которые он, обычно говоривший чётко и складно, мямлил что-то неразборчивое, путаясь и запинаясь. Вспоминал тяжёлый усталый взгляд тучного лектора Песториуса – несомненно талантливого беневербиста, то есть специалиста по языкам, но, увы, боявшегося заходить в наблюдениях над перверсией слишком уж далеко. Вспоминал вездесущий ппфарский орех – из него были сработаны огромные шкафы, уставленные пыльными фолиантами, и столы, покрытые зелёным сукном. Мебель, казалось, вытесняла из аудитории всё живое. Чёртов ппфарский орех!
Только гениус[21] люцидоменции Даваулюс тогда ободрил своего ученика, сказав, что его исследование крайне перспективно и ему нужно обязательно продолжать работу. А ведь больше всего Ганс полемизировал именно с Даваулюсом.
Жаркую дискуссию о том, насколько этично зачаровывать ослов, прервал жуткий грохот и жалобное гудение. Другой четвероногий питомец, сопровождавший отряд, – автоматон Зубило – почти было взобрался наверх, но поскользнулся, неловко покачнулся и угодил лапой в расщелину. Бернар подскочил к неповоротливому спутнику, пытаясь помочь. Но Зубило был слишком тяжёлым и большим – его и весь отряд вряд ли поднял бы! Да и лапа пса засела так глубоко, что добраться до неё было невозможно.
Неуклюжему питомцу пришёл на помощь Вмятина. Он схватил Зубила своими громадными ручищами и изо всех сил потянул на себя. Раздался надсадный скрежет.
– Ему же больно! – запротестовал Бернар, силясь перекричать звук освобождаемого механического пса.
