Я скорчиваюсь рядом, подтянув колени к подбородку. Дрожу. Холодом от него веет сильнее, чем от трупа, что побывал в морозилке. Я совсем не могу спать. Чем больше лежу рядом с Митчеллом, тем больше путаются мысли. Разум хочет вырваться из ловушки, в которой его держит тело. Слабое человеческое тело, управляемое сердцем, которое не только перегоняет кровь, но и изводит любовью.
Иногда на меня перекидывается его безумие. Я лежу в склепе, и мне дико хочется прекратить всё раз и навсегда: сделать так, чтоб он не мучился, а потом и себя избавить от мучений. Повторить то, что сделала Дейнерис из «Игры престолов». И пойти немного дальше.
Нужно всего лишь добраться до скальпеля. Скальпель — хорошая штука. Хорошая, потому что острее опасной бритвы. Один чирк по шее. Там, где пульс бьется сильнее всего. Митчелл будет мне благодарен. А пока жизнь выходит из него, я успею полоснуть и себя. Останется только на последнем вздохе схватить его уже обмякшую руку и закрыть глаза.
У меня есть лекарство от подобных мыслей: воспоминания о той ночи на ферме. Пусть это было прощание перед позорным бегством. Возможно, даже акт милосердия. Да и не совсем настоящий секс. Но мы были близки. И мне этого мало. Я хочу еще. И не из жалости, и не потому, что Митчелл решил со мной попрощаться.
Я понимаю, что когда-нибудь всё кончится, но хочу насладиться его любовью. Получить ее столько, сколько смогу. И потому у меня есть другой способ. Кто-то должен умереть. И это будем не мы.
Сначала надо избавиться от треклятых таблеток, а потом дать ему лекарство, которое всегда помогало. Тогда жизнь снова обретет вкус. Если понадобится, я сама приведу Митчеллу девку, которую он выберет.
Я тенью соскальзываю с кровати. Беру таблетки с тумбочки и уже собираюсь рвануть в ванную, но ледяная рука хватает меня за запястье.
— Что ты делаешь?
— Хочу избавиться от твоих таблеток.
— Зачем? — Слова теряют половину смысла, когда нет интонаций. Словно их из журнала вырезали.
— Пусть уж лучше психоз! В нем больше тебя! — кричу я, захлебываясь слезами.
— Я могу тебя убить в этой ярости, — чеканит он как биоробот.
— Митчелл, я знаю, как тебе помочь, — говорю я и без прелюдий спрашиваю: — У тебя есть кто-то на примете?
Он смотрит на меня пристально. Глаза ввалились, и под ними залегли темные круги, которые во мраке придают ему сходство с узником концлагеря. Уже третий день пытаюсь заставить его поесть. Но Митчелл говорит, что нет аппетита, да и какой в этом смысл, когда еда не имеет вкуса.
Он понимает, о чем я говорю. Вижу это по взгляду. Пара жемчужных искорок на радужке вспыхивает и угасает.
— Да. Эшли.
— Эшли из книжного? — уточняю.
Ну конечно! Эшли. Если я возненавидела кого-то с первого взгляда, то это выбор Митчелла. Темная контрастность против моей пастельной растушеванности. Ревность делает меня почти такой же безумной, как и психоз — Митчелла. Закусываю губу и пытаюсь поскорее проглотить горячий ком, который разрывает грудную клетку.
Это единственный путь. Я должна вдохнуть в его легкие воздух, который вернет Митчелла к жизни.
— Так возьми ее, — говорю я, с трудом выталкивая слова.
— Не получится.
— Почему?
— Я ее не интересую.
— Ты можешь кого-то не заинтересовать?
Обаяние Митчелла — это его суперсила. Поворачиваюсь набок и смотрю на него ─ щетина на впалых щеках, растрепанные волосы. Все это его не портит. Что бы с ним ни происходило, Митчелл всегда притягателен. Маниакальный психоз, ступор, злость, грусть. Неважно. Он как рок-звезда на сцене.
— Бекки, она не по мальчикам.
— В смысле?
— Ей нравятся женщины.
— Да, точно, — протягиваю я, вспомнив, как впервые увидела двух парней, которые сосались на парковке супермаркета.
— Добро пожаловать в двадцать первый век!
Как бы я хотела, чтоб Митчелл посмеялся над моей дремучестью, но он даже на меня не смотрит.
— Я приведу ее к тебе! — обещаю, не раздумывая.
— Правда? — спрашивает так же сухо и бесцветно.
— Да, я хочу вернуть тебя.
Наблюдая за тем, как его таблетки засасывает в унитаз, я испытываю нездоровое удовольствие. Прощай, безвкусная жизнь! Для Митчелла в депрессии она выцвела, лишилась запахов, вкусов и тактильности. Но ведь я и вовсе живу в аду.
Митчелла больше не держит ничего: ни таблетки, ни данное мне обещание завязать со всем этим. Его взгляд разгорается каждый раз, когда он думает об Эшли. Ревность выедает душу, но ее уколы, как комариные укусы в сравнении с тем горем, которое я переживаю, когда он днями напролет лежит трупом на кровати.
Однажды мы поняли, что готовы. Это симбиоз. Митчелл получит от меня ее, а я — Митчелла. Все честно, если не считать Эшли полноценным звеном рабочей схемы.
Со стороны это выглядит как подготовка к свиданию. Но не будет ни цветов, ни ресторана. У нас свидание с одной и той же женщиной, чья смерть позволит нам снова быть вместе.
Я надеваю черное корсетное платье с вшитыми силиконовыми чашечками, которые даже мою скромную грудь делают аппетитной. Любимое платье Митчелла, которое он сам для меня выбрал.
