Мы спустились. Несмотря на поздний вечер, народу на берегу было много. Теперь все старались мыться в конце дня, пока вода теплая, потому что за ночь она остывала настолько, что при погружении сводило руки и ноги. Наши туалетные кусты облетели и выглядели совсем неприлично. Люди, сидевшие там, напряженно вглядывались в торчащие отовсюду колючки, не защищаясь от их болезненных уколов и никого не стесняясь. У меня не было желания пристраиваться к их тесной компании. Я вернулась к реке. Саша стоял по колено в воде, фыркал, отплевывался, дергался, но, подавляя судороги, продолжал мыться. Потом еще несколько минут прыгал на берегу, чтобы согреться. Заметив меня, он наконец окончил свои процедуры.
— Ну что, пошли?.. Уже поздно.
Саша выбрался на дорогу и ждет меня. Он тянет руку, чтобы помочь мне подняться с крутого спуска.
Я упираюсь. Перебираю ногами по скользким буграм, делая вид, что падаю.
— Да ты совсем обессилела. Ничего, выспишься, завтра все неприятности забудешь. Ставь ногу сюда. Давай же.
— Саша! — я подворачиваю ногу.
— Что? Тебе плохо? Нога не выпрямляется?
Я ставлю ногу прямее некуда и резво выбираюсь на дорогу. Встаю напротив него. Распрямляюсь, назло ветру и холоду.
— Саша, я не пойду домой.
— Что? Куда не пойду?.. То есть почему не пойду?
— Домой. Не пойду, — делаю акцент на каждом слове.
— Да почему?! — Саша кричит. Думает, будто от крика у меня произойдет переключение в мозгу в сторону более объяснимых желаний. Но я тверда, как кирпичная стенка.
— Не хочу. Не имеет смысла.
— Какого тебе еще смысла недостает? Послушай, ты сходишь с ума! — от возбуждения Саша сам вот-вот лишится рассудка.
Люди, которые только что сидели в кустах там, внизу, уже вылезли на дорогу и смотрят на нас испуганно.
— Пошли отсюда! Кыш! Кыш! — цыкаю я на них. Я имею право — не сидела с ними. Все фигуры исчезают в плотных сумерках. Остается один Саша.
— И куда же ты хочешь? — спрашивает он чуть спокойнее. Видимо, выкричался.
— Не знаю. В город, — бросаю я первое пришедшее на ум слово и разворачиваюсь по указанному направлению. Но Саша не сдается, он догоняет меня и вновь пытается образумить.
— Не валяй дурака! Пойдем домой. Ты заснешь, и все будет…
— Не будет. Уже ничего не будет! И нас, может, завтра тоже не будет.
Я удивляюсь, как он этого не понимает.
— Но ты же сама говорила, что дом нельзя оставлять на ночь. По инструкции он должен быть заперт снаружи. А в нашем шалаше с двух сторон дырки. Как он может быть заперт?
— Самое время считать шаги, — усмехаюсь я. И иду, иду, ни на что не обращая внимания. В темноте трудно что-либо заметить.
А город был освещен, хотя и пребывал в полудреме. Несколько фонарей обнажали пустынные места, которые словно и не знали людей. Бараки очистились от посетителей, а работодатели оттаскивали последних, заночевавших у дверей. Рыночную калитку тревожил лишь ветер, и она поскрипывала непривычно тихо, жалуясь на заржавевшие петли. И только вдоль забора наблюдалось оживление. Там устраивались на ночь бездомные. На вечную ночь.
— Хочу на них посмотреть, — я и не ждала Сашиного одобрения, но он не отставал ни на шаг, и мы вместе подошли к забору.
В этот раз людей было больше, и все имели вид лежалого отмороженного товара. Однако спать никто не собирался, люди переговаривались, а вновь прибывающих встречали чересчур уж веселыми репликами.
— Милости просим!
— Давно сидите?
— С самого утра. Вчера не успели забрать.
— А скоро приедут?
— Надеемся. Говорят, сегодня всем места хватит.
— Вот и славно. Стало быть, конец мучениям.
Никто не кричал ни про какую весну, не вспоминал о доме, просто садился, облегченно вздохнув, и начинал ждать. Нас встретили злобными усмешками.
— Ошиб-лись ад-ре-сом, граж-да-не! — выдавили одни.
— В таком наряде, барышня, не сюда нужно! Вам же еще есть что продавать.
— Мы сами знаем, куда нам нужно! — отрезал Саша.
— Пода-а-айте на пропита-а-ание! — проблеяли ему в ответ.
Кругом засмеялись и подхватили:
— Лучше на поднятие коэффициента! А то он у нас того… хиловат.
Смех перешел в дружный гогот. Действительно, пора было убираться, пока не подоспели «чистильщики заборов». Впотьмах мы пробирались сквозь сомкнутые ряды подзаборников, спотыкались об их ноги, даже о безногих спотыкались, извинялись и тут же наталкивались на следующего. Некоторые специально делали подножки, и каждый считал своим долгом отпустить в наш адрес колкое замечание или скабрезную шутку. Если бы у них было что-то в руках, уверена, они бросались бы в нас этим. Слава богу, кроме гадливых улыбочек и безудержного дикого хохота они больше ничего не имели. И не оставили после себя ничего, кроме проданных домов и грязных воспоминаний. Впрочем, последних не будет. Я постараюсь забыть их и никогда не возвращаться к этому месту. Уж лучше дома, в шалаше, когда никто не видит твоих слез, не слышит ругательств, рвущихся в ответ на глухоту и безразличие здешнего мира.
