Я ждала, не притрагиваясь ни к похлебке, ни тем более к хлебу. Есть начали вместе. Кусок оказался довольно большим, так что каждому хватило, чтобы ощутить вкус настоящей пищи. Я даже не знаю, с чем сравнить мои ощущения. Одно могу сказать: после хлеба эти слипшиеся помои в миске — не еда вовсе. Снег и то вкуснее. А хлеб!.. Я дожевываю последние крошки. Желудок в благодарность урчит. Он хочет еще, и мне приходится обещать ему, что скоро он будет получать хлеба вдоволь, столько, сколько в него влезет. А пока спать. Заснуть до весны и не беспокоить ни один орган, ни одну клетку организма своими желаниями.
Я лежу под колючим снежным одеялом, под грудой ледяных веток и досок. Этот проклятый дом ни черта не греет. Прямо над головой огромная щель, образовавшаяся от несомкнутых прутьев и разъехавшихся досок. В нее видно небо. Черная бездонная яма, выкопанная кем-то вверх. Слишком не похоже на весну. Оживляю панораму разноцветными бабочками и стрекозами, мечущимися на фоне непроходимой вечности. Но снег сбивает их с пути. Он уже распугал всех моих насекомых, осталась одна капустница, которая, как и я, не захотела умирать зимой, а все порхает среди снежинок, трепеща белыми тонкими крыльями. Наверное, она приняла их за подруг и старается не отставать. Под напором ветра снежинки вверх — и она вверх. Они чуть осядут — и она опускается уже до самого края щели. И продолжает танцевать в воздухе, уворачиваясь от белого пуха. Слипшиеся хлопья норовят сбить ее, и бабочке становится все труднее противостоять их напору. Снег валит густо, уже почти покрывая мою щель обозрения. Мне ничего не видно. Кажется, на помощь капустнице летят другие бабочки, более яркие и праздничные. У меня перед глазами плывут разноцветные пятна их крыльев. Я хочу сказать им, чтоб они помогли той, белой от холода, но не успеваю, потому что сама лечу в глубокую безвременную яму…
Я уже не знаю, существуют ли такие понятия, как руки, ноги, голова и прочее, различаются ли в моем организме части или это уже одно отмороженное целое, скукоженное и бесчувственное? Но, видимо, различаются, потому что я сумела приподнять голову на непривычно возбужденный голос Вениамина. Возможно, он вернулся из города. Он — единственный из нас, кто мог ходить и кто продолжал пульсировать по дороге от одного пункта до другого, пока мы корчились в шалаше.
— Что? Что ты узнал? Уже весна? — встрепенулся и Саша.
— Нет, не весна. Кое-что другое.
Он начинает рассказывать. Говорит взахлеб, усиленно жестикулируя, наверное, чтобы согреться. Я напрягаю слух, но до сознания долетают лишь отдельные фразы. Пробую восстановить общую картину самостоятельно… Итак, в городе бунт. Взбунтовались самые нищие, голые, обездоленные, не сумевшие за лето и осень поднять свой индекс на уровень, пригодный для переживания суровых зимних условий. Они пошли на крайние меры и ночью растащили по доскам забор. Тот самый, что огораживал торжище от посторонних вороватых глаз и под который потоками стекались люди, обезумевшие от потери дома. Правда, зимой, как заметил Веня, забор часто пустовал. Бездомные морозов не дождались, а остальные поприлипали к своим участкам в надежде, что те их согреют. Вот они-то и не выдержали. Прутья и ветхое тряпье не спасало от стужи, а забор стоял без дела, дразня бедняков отличным крепким стройматериалом.
Как им удалось отковырять все доски без инструментов — зубами ли, ногтями или еще чем, никто не знает. Только к утру весь забор был начисто выкорчеван и растащен. А днем наступила расплата. Все заборные доски были опознаны и изъяты. За каждую упертую доску наложили штраф в двадцать копеек. Но почти никто не смог заплатить эту сумму. Тогда вступила в силу ликвидация: сначала имущества, потом земли, а при неблагоприятном стечении обстоятельств и владельца. По мере изъятия его коэффициент безнадежно падал, пока не достигал нулевой отметки и не стирал беднягу с лица земли. Уже несуществующих людей отправляли с дороги целыми машинами. Те же, кто отделался вещами и приобрел статус неимущего, устроили в городе волнения. Вместо индексов, как это обычно бывает при приеме на работу, они выкрикивали всякие лозунги, требуя создания им человеческих условий на том лишь основании, что они являются человеками. Надзиратели приняли вызов и, в свою очередь, лишили всех — и правых и виноватых — еды. Поэтому вот уже третий день никто не может дождаться грузовика с бидонами. Веня тоже не дождался и вернулся накормить нас лишь этими новостями.
Может, я что-то упустила или добавила от себя. За время рассказа я слишком разволновалась. Больше оттого, что не знала, как отнестись к случившемуся. Безусловно, это был поворот. Но куда? В какую сторону развернут нас бунтовщики: вперед или назад? Сама я решить не в состоянии. Жду разъяснений от ребят, прежде всего от Саши. Надеюсь на его практичный ум, не подверженный понижениям температуры и депрессии. Если он вообще может разговаривать. Саша сидит, уставившись в одну точку, и слегка покачивает головой, показывая, что согласен. С чем согласен?
