Одеяло было готово и не нуждалось в дополнительных лоскутках, и я спросила уважаемых работодателей, нельзя ли получать зарплату в чем-нибудь другом. Они будто ждали моего вопроса и тут же предложили небольшие мотки шерсти по сходному тарифу. До того небольшие, что умещались в сжатом кулаке. Зато они были теплыми, мягкими и разноцветными. Для начала я взяла коричневый, зеленый и рыжий. Дома приспособила две веточки под спицы и приступила к нашему первому свитеру. Естественно, параллельно сшивая казенные материи. Вязать было намного приятнее. Шерсть грела руки, обвиваясь вокруг пальцев. Свитер выходил полосатым. Полоса одного цвета шла, пока не заканчивался моток, тогда я брала следующий оттенок. Потом приносила из города еще. Появились другие цвета: красный, желтый, ультрамариновый, фиолетовый. Мы вместе подбирали наиболее удачные сочетания, напоминающие о лете.
Саша все это время лежал — ему давно уже нездоровилось. Я надела на него свитер, у которого пока не хватало рукавов и ворота, и посоветовала занять чем-нибудь ум.
— Подсчитай наше состояние, — сказала я. — Ты же давно хотел.
И Саша стал считать. Он воспроизвел в своей памяти все эпизоды появления той или иной вещи, ее цену и судьбу, начиная с моего платья. Он учитывал все до последнего гвоздя и еще не использованной спички. Естественно, в список не вошло то, что не имело цены, — ветки, жерди и прочая природа. Он подсчитал и стоимость хлеба, который мы съели за это время. Но застопорился на одеяле. Он не знал, как его учитывать, ведь в копеечном эквиваленте лоскутки не выражались, но ценностью, несомненно, обладали. Я предложила оценить каждый в пять копеек — все-таки это труд, от которого у меня все пальцы исколоты. В общем, два года сшивания двухсот двадцати четырех шерстяных кусочков вполне тянет на одиннадцать рублей двадцать копеек, а двадцать пять полосок свитера — на рубль двадцать пять. Саша их приплюсовал, и в итоге у него получилась потрясающая цифра — сорок три рубля двадцать копеек!
Но зиме ее не предъявишь. У нее свои коэффициенты, до которых наши пока недотягивают. Огонь гаснет слишком быстро, не успевая наполнить дом теплом. Да и спичек осталось мало, всего пятнадцать, а морозам еще нет конца.
Саша стонет. Я натягиваю на его руку еще полрукава. На остальное нужно заработать. Вениамин ходит в город. Я временами шью, еще реже вяжу. Рукав медленно покрывает Сашино предплечье. Вот он подобрался к плечу и остановился, соединившись с основной частью. Мы положили Сашу посередине: Веня — у западной стенки, я — на краю возле печки. Саша такой же горячий. Осталось восемь спичек, а он все не поправляется.
Мы по-прежнему принимаем гостей. Понимая ситуацию, они молча заходят и садятся вдоль стены на пол и, обогревшись немного, так же молча покидают наш дом. Большую часть времени я провожу на кровати, под одеялом, в полной экипировке, не снимая даже ботинки. Слушаю Сашины стоны. Холодно и тоскливо. Порой бросаю взгляд на хрюшку. Паштетная этикетка все еще у меня над головой. В самодовольной и жизнерадостной морде смутно угадываются черты Марины. Такие же прищуренные глазки и поросячья ухмылка. Где она сейчас? Марина, я имею в виду. С хрюшкой, из которой сделали паштет, мы не знакомы.
Веня все время курсирует туда-сюда по каким-то делам и постоянно открывает дверь. Я ворчу, чтобы он оставил ее в покое. Все равно ведь ничего не изменится, только напустит больше холода. Но он не слушает. Собирает остатки моего шитья и несет в город… И долго не возвращается. Я не выдержу, если и с ним что-нибудь случится. Стучат. Прибыла похлебка из обледеневших бидонов. Заглатываю свою порцию и уговариваю Сашу поесть. Но он ничего не хочет и даже не может об этом сказать. Только чувствует, что печка не работает, потому отворачивается от нее обреченно. Суп остыл, и я оставляю все как есть.
Возвращается Вениамин. С целым ворохом сюрпризов. Ну, положим, очередные метры ткани и мотки я ждала, но вот ломоть хлеба я не предполагала так скоро увидеть. А тем более спички. Еще один, доверху наполненный коробок. Откуда? Веня таинственно улыбается.
— Ты устроился? — задаю вопрос. Он отрицательно мотает головой. — Продал что-нибудь?
— Да, — сознается он. — Трикотажные штаны. Сейчас все согреемся, — и Веня берется за печку.
Хлеб «сработал» и в эту зиму. Но еще сильнее подействовал огонь, добытый благодаря Вениным стараниям. Теперь у нас был большой запас практически на всю оставшуюся зиму и начало весны. Саша понемногу выздоравливал. Начал вставать, самостоятельно разжигать печку. Я шила каждый день и подвязывала свитер — второй рукав, ворот. Он получался необыкновенно теплым. Мы носили его по очереди, но всем хотелось как можно дольше. И я начала собирать мотки на второй.
