Мы успели закончить засветло. Кое-как выбрались из траншеи и потащились с инструментами обратно в город. Там нас уже встречали сотни две завистливых глаз. Плевать! Только бы донести лопату и избавиться от нее. В бараке стоял ужасный грохот. Он заглушал другой звук — тихий мелодичный звон отсчитываемых монет. Но это легкое перестукивание сыпавшихся из ладони в ладонь копеек я, пожалуй, смогла бы различить среди громыхания отбойных молотков или грохота гигантских водопадов. Кто получил тридцать копеек, кто сорок. Мне дали аж пятьдесят.
Сжимая деньги в кулаке, я двинулась прямиком к воротам базара. Пот все еще струился ручейками по телу, оно остыло и покрылось крупными пупырышками. Я сообразила, что до сих пор голая и одежда все еще на голове. Быстро сдернув с волос тряпку, обмоталась, насколько ее хватало, чтобы прикрыть самые замерзшие места, и чуть не выронила деньги. От нестерпимого холода и напряжения меня пробил озноб. Тряпка не спасала. Я попыталась завернуться в волосы. Но они у меня не такие длинные и густые, чтобы служить покрывалом. В полном отчаянии я бродила среди ворохов одежды с деньгами в кулаке и не знала, что делать.
Наконец мое рассеянное внимание начало различать кое-какие вещи. Платье. Я увидела его на невысоком мужичке. Вблизи оказалось, что он держал его за плечики и тряс перед проходящими, повторяя снова и снова, словно заклинание:
— Недорого… недорого…
— Сколько? — с опаской спросила я.
— Шестьдесят копеек. Всего шестьдесят копеек.
— У меня только пятьдесят, — я разжала кулак.
Мужчина погрустнел. Я уже хотела уходить, но не могла повернуться. Меня держало платье. Оно было неописуемо красивым — цельнокроеное, без рукавов, не слишком короткое, скорее всего до колен, неопределенно землистого цвета, видимо, когда-то белого, но зато без единой дырочки, плотное, если и ношеное, то очень недолго. Мы смотрели с тоской друг на друга — я и продавец. Он сдался первым.
— Хорошо. Леший с ним! Пусть будет пятьдесят… Осторожно! Не порвите!
Не слушая, я уже натягивала платье, а он собирал по земле монеты, выпавшие из моего разжатого кулака.
Дрожь постепенно прекращалась. Какое-то время я еще слонялась по городу в ожидании бесплатной кормежки. Когда ее привезли, все происходило, как во сне. Помню, как стояла в очереди. Вернее, делала вид, что стояла. На самом деле меня со всех сторон подпирали другие голодающие, не давая упасть, и в таком положении подвели к поварешке. Я сомкнула ладони, которые тут же обдали все той же плесневелой похлебкой. Пальцы ощутили тяжесть ее падения и… непроизвольно разжались. Добрая половина порции оросила землю, остатки я почему-то вдруг выплеснула себе на лицо и застыла в недоумении от собственного поступка. Окружающие тоже недоумевали, но значительно острее.
— Совсем очумела! Умываться нашим супом вздумала!
— Прямо у нас на глазах! Ни стыда, ни совести!
— Ишь, вырядилась! Дома небось жратвы по углам припрятано, и сюда подъедаться ходит.
— Да она над нами издевается!
Пока я слушала отзывчивых очередников и слизывала остатки со щек и подбородка, меня выпихнули из толпы и оттеснили к базарному забору. Я была уже совершенно без сил. Рухнула, где стояла, прижалась к сырым оплеванным доскам и задремала. Мельком я видела сон. Будто иду по дороге, той самой, на которой находится мой дом, а справа и слева от меня высятся другие дома. Именно высятся — они красивые, новые, прочные, все окружены садами и заборами, и ворота гостеприимно распахнуты. Меня приглашают выбирать. И я выбираю, но никак не могу остановиться на каком-нибудь одном. Нравятся все подряд. Подхожу к высокому, в три этажа, с ротондой и летним флигелем.
— Сколько? — спрашиваю человека, любезно открывающего передо мной калитку в тенистый туевый сад.
— Недорого, — улыбается он. — Всего шестьдесят копеек.
— Но у меня нет таких денег, — предупреждаю я. — Вот, только пятьдесят.
Я разжимаю кулак, показывая ему наличность, и снова сжимаю.
— Нет-нет, пятьдесят никак нельзя, — как можно доверительнее сообщает он. — Шестьдесят, и ни копейкой меньше.
— Ах так!
Я размахиваюсь и запускаю этот самый кулак с деньгами прямо ему в ухо. Он наклоняется, но, вместо того чтобы упасть, отвешивает мне зеркальный удар по левому уху. Я не ожидала. Я падаю и ударяюсь спиной о забор.
— А вроде прилично одетая, — повторяет его слова один из двух мужчин в униформе, склонившихся надо мной.
— У вас есть дом? — спрашивает другой, видя, что я открыла глаза.
— Да, — слабо отзываюсь я.
— Тогда идите немедленно домой! Здесь вам не место.
Я прохожусь взглядом мимо городского забора, под которым забылась неизвестно сколько времени назад. В сумерках ясно различимы люди, много людей. Одни, в той же форме, что и мои опекуны, освещают фонариками лежащих на земле. Те, другие, совершенно голые, одетые лишь в слои спрессованной грязи, неохотно поднимаются и идут вслед за первыми. Но некоторые не могут самостоятельно подняться. Их особенно тщательно обшаривают фонарями. Боже, у них нет ног! «Машины», — мелькает у меня в голове.
