— И мода пошла другая. Препараты с хлорпромазином — уже далеко не главное средство для лечения психических расстройств. Я все прозевал. В итоге у меня скопились слишком большие запасы, долги все росли, а шансы сбыть товар стремительно уменьшались.
Брайан помнил препарат, который Уэллес назвал по просьбе Фоулса. Ему было известно много названий одного лекарства. Ларгактил, прозил. Но общее наименование — хлорпромазин. Под воздействием весьма похожих на него медикаментов некоторые пациенты Дома алфавита буквально чахли у него на глазах, как подопытные кролики. Хоть он сам на протяжении почти всех десяти месяцев, проведенных в госпитале СС, старался их не глотать, тем не менее побочный эффект предшественника этого препарата еще долгие годы остался для Брайана частью повседневной жизни. От одной мысли о нем он начинал потеть, во рту пересыхало, появлялась тревога.
— Вы канадец, мистер Уэллес, — отважился наконец сказать Брайан.
— Фрейзервилл на реке Святого Лаврентия. Мать — немка, отец — англичанин, франкоговорящая среда.
— Для карьеры в Европе — хорошее начало. И Францией вы пока не занимаетесь. Почему?
— Слишком трудно. Моя жена, мистер Скотт, хочет хоть иногда меня видеть. Она умнее меня.
— Так вы поэтому поселились в Гамбурге, а не в Бонне?
Фоулс все поглядывал на часы. Он попытался улыбнуться. Биография Уэллеса к их делам отношения не имела.
— Я сюда попал во время высадки в Италию, в бухту Салерно, в сорок третьем году в составе Десятой британской армии под командованием Маккрири[14]. По образованию я фармацевт, меня приписали к медицинской службе, я был там до конца, а в итоге осел в Германии.
— А она стояла и ждала на границе? — Фоулс улыбался, пока Брайан не осек его быстрым взглядом.
— Конечно нет, мы встретились только через год после капитуляции. Меня назначили в группу, занимавшуюся восстановлением.
Брайан дал ему выговориться. Во время рассказа открылось несколько ранее неизвестных аспектов. При освобождении концлагеря Берген-Бельзен Уэллес входил во 2-ю британскую армию Демпси. Его дважды повышали, а еще на слушаниях, предшествующих Нюрнбергскому процессу, он выступал свидетелем о нацистских медицинских преступлениях в концлагерях. И наконец, перед ним поставили задачу осмотреть нацистские госпитали в рамках экспертной группы, созданной службой разведки.
По всей стране нашлись тысячи госпиталей. Большинство пустовало — необходимость в них отпала. Какие-то перестроили под нужды гражданского населения, и теперь они работали как местные больницы и частные клиники. А еще были такие места, как госпиталь для душевнобольных в Хадамаре. Там пациентов находили в общих могилах. Изуродованных. Искалеченных. Обезображенных. Сумасшедших.
Для экспертной группы время было непростое. Даже если речь шла об обычных пациентах с телесными ранами. Нацистская идеология затронула и ряды собственных сторонников. В последние месяцы войны вовсе не была необычной ситуация, когда в питании пациентов содержалось очень мало жира, — проводящим путям причинялся непоправимый ущерб. Из всех госпиталей, что они видели, лишь несколько — на юге Германии и в самом Берлине — придерживались стандарта, который можно было считать приемлемым. В остальном все происходящее там было невыносимым.
Месяцы фиксации подобного эмоционально опустошили Уэллеса. В итоге ему стало все равно, где он бывал, кто с ним рядом и что он пил. Он перестал думать о возвращении домой.
Понятие «родина» ему больше ни о чем не говорило.
Последняя поездка Уэллеса — госпиталь в Бад-Кройцнахе, где он встретил юную медсестру, обладавшую огромной жаждой жизни и чудесным смехом; благодаря ей он очнулся. Брайан помнил, что и сам испытал нечто подобное.
Они влюбились друг в друга, а через пару лет переехали в Гамбург, где у нее была семья и на нее не смотрели косо, потому что она вышла замуж за оккупанта.
Там Уэллес и открыл свое дело — несколько лет все шло хорошо. Теперь у них трое детей. В целом он всем был доволен.
Его рассказ произвел на Брайана сильное впечатление.
Когда вечером того же дня Кен Фоулс предоставил Брайану список выбранных агентов, имени Уэллеса там не было. Кандидатуру обдумали, но сочли его чересчур простым, чересчур старым, чересчур веселым, чересчур гнусавым, ну и вообще он канадец.
Брайану оставалось лишь подписать отказ.
Письмо весь вечер и ночь пролежало на столе у Брайана. На следующий день оно же первым бросилось ему в глаза.
Когда Брайан позвонил, в голосе Уэллеса не было ни следа разочарования или удивления.
— Может, все это к лучшему, мистер Скотт? — спросил он. — В любом случае я благодарен за то, что вы лично нашли время мне сообщить.
— Разумеется, мистер Уэллес, мы возместим вам расходы на поездку. Но, возможно, я все же смогу вам помочь. Сколько вы еще будете в гостинице?
— Через два часа еду в аэропорт.
— Можно с вами увидеться?
