– Будьте осторожны в своих желаниях, – советует она, и ее карие глаза сияют, будто звездная ночь. – Получить то, что вы хотите, – это не означает получить то, что вам нужно.
Краем глаза я замечаю падающую звезду, и все точки соединяются. Я бы пропустила этот знак, если бы Рини не коснулась меня.
В третьем классе мы читали стихотворение, в котором автор называл звезды просветами в небе, где ушедшие любимые люди светят нам, давая понять, что они счастливы. После того как я это услышала, я заставляла бабушку несколько раз в год привозить нас в ее загородный дом в Саутхолде, чтобы увидеть маму и папу. В городе ведь совсем нет звезд, и мне было неприятно думать, будто это означает, что родители несчастны. Или, что еще хуже, они счастливы, но забыли посветить мне.
Закутавшись в зимние пальто и шапки, бабушка, Адам и я лежали на лужайке у дома. Бабушка показывала на разные созвездия и называла имена всех людей, которых она потеряла. Раньше я все время мысленно разговаривала со своими родителями, но теперь перестала. Я думала, это детская игра, а оказывается, я могу беседовать с ними в любое время, когда захочу. На глаза наворачиваются слезы.
– Мне нужно вернуться на кухню. Скоро будет кое-что вкусное, – сообщает Рини.
Проходя мимо меня, она постукивает по подлокотнику моего кресла.
– Серена – красивое имя, – говорю я ей, вспоминая момент, когда она представилась нам с Тедом. – Почему вы им не пользуетесь?
– Потому что это не я. Серена – девочка, для которой весь мир – ее раковина. Именно этого хотели для меня мои родители, когда я появилась на свет. Но в итоге моя жизнь сложилась иначе.
Рини пересекает лужайку и исчезает в доме. Я поднимаю лицо к ночному небу и прокручиваю в мыслях все ею сказанное. Мне приходит в голову, что если души моих родителей – это души, танцующие среди звезд, то мой будущий ребенок, скорее всего, ждет меня там, наверху. Я смотрю в небо и выбираю звездочку, которая может быть Сереной Дилан Флинн. Вдалеке, совсем не там, куда я смотрела, по небу проносится огонек. Еще одна падающая звезда. Это она.
– Серена, – шепчу я, дотрагиваясь до своего живота.
Мои страхи в день приезда были и правильными, и неправильными. Все меняется, но ничего плохого не случится. Просто прибудет моя семья.
После ужина Иден наливает себе вина и садится рядом со мной. У нас с Иден есть негласный уговор – не обсуждать детей, материнство и все с ними связанное. Так повелось, когда мы познакомились. Она спросила меня, чем я зарабатываю на жизнь, и после моего ответа сказала, что не собирается рожать детей. Похоже, из-за моей профессии – я ведь принимаю роды – она решила, будто я просто обязана немедленно начать убеждать ее стать матерью. Она все еще боролась с последствиями того, что открыто заявила о своем статусе чайлд-фри, и ожидала, что я примусь проповедовать, желая наставить ее на путь истинный. Однако, напротив, я рассказала ей, почему решила стать акушером-гинекологом. Это не имело никакого отношения к материнству вообще, а скорее к моей матери.
Моя мама перенесла рак молочной железы, и, когда я поступила в медицинский колледж, у меня возникло желание заняться онкологией. Мама победила рак, когда я была слишком мала, чтобы помнить все сопряженные с этим события, и я думала о ней как о воительнице. Я мечтала помочь другим женщинам тоже стать воительницами. Но в процессе обучения поняла, что эта специализация не для меня. Сообщать людям плохие новости, консультировать женщин в самые трудные моменты их жизни, заставлять пациентов смотреть на меня так, будто я проблема, а не источник мудрости, – все это было далеко от истории моей матери как воина, рассказанной задним числом. Я расширила круг поиска, включив в него любую практику, которая занималась вопросами женского здоровья, поскольку они постоянно недофинансировались, недостаточно изучались и в значительной степени игнорировались медициной старой школы. Именно тогда я нашла свое призвание. Быть акушером-гинекологом означало заботиться о женщинах на протяжении всей их репродуктивной жизни – от пятнадцати лет до пятидесяти пяти. Десятки этапов жизни. Долгие периоды медленных изменений. Для меня не было ничего более подходящего.
После того как я поделилась историей выбора профессии, Иден расслабилась, и мы принялись болтать о наших любимых мрачных психологических сериалах. Я думала, мы и сейчас выберем эту тему, но сегодня у нее на уме кое-что другое.
– Я была слишком сурова с Марго прошлой ночью? – шепотом спрашивает она.
– Да, – прямо отвечаю я.
Иден потягивает вино. Я вижу, как она готовится, заняв оборонительную позицию, объясниться. Тема материнства, даже если это не ваш выбор, разрушительна для нервной системы. Общество заставляет каждую женщину размышлять на эту тему и даже высказываться в том или ином ключе. Хотя такие разговоры по большому счету нежелательны. Даже в безопасной обстановке. Никто из нас не знает, как сказать то, в чем нас учили никогда не признаваться.
– Я не думаю, что миру нужны такие матери, как она, – говорит Иден.
