Посопротивляйся она еще минут пять, и я скрутил бы ее в бараний рог, но она устало вздохнула, отставила бокал в сторону, закрыла лицо руками и тихо всхлипнула. Я, хотя бы и в теории, знаю, что делать с разъяренным драконом, но вид плачущей женщины повергает меня в ступор. Нет, если она начинает рыдать в голос и рвать на себе волосы, дело решается одной хорошей оплеухой, но такие вот тихие слезы… Когда я слышу сказания о бесстрашных женщинах-воительницах, я живо представляю себе картину: навстречу войску мужчин выходит орава таких вот красавиц, они все разом садятся на землю и начинают горестно вздыхать и всхлипывать. Все. Армия деморализована.
Я опустился перед ней на одно колено и с раздражением осознал, что все это время так и стоял возле нее, будто последний юнец. Все же не стоило забывать, что она не смертная женщина. Лота могла вить из меня веревки и без всякой магии. Пора было напомнить, что в здешних краях случаются очаги жесткого патриархата.
— Не волнуйся, мы похороним его, как полагается, — я обнял ее за плечи и притянул к себе, вспоминая, где же у меня хранилась кушетка, — но задаток не помешает.
Голова Лоты лежала у меня на плече, она держала меня за руку, но я вовсе не был уверен, что ее так уж устраивало положение моей жены. То есть, заключая со мной брак, она, вероятно, полагала, что после первого ритуального акта все перейдет в возвышенно-духовную связь, не более. К почитанию быстро привыкаешь, я знаю это по себе, и моя фамильярность наверняка вызывала у нее отвращение.
— Неужели ты всерьез полагала, что, будучи твоим мужем, я не уничтожу тебя, едва узнав о твоей слабости?
— Ты не посмеешь меня убить, ведь вместе со мной умрешь и ты. — Ее пальцы мелко дрожали, но я не мог с уверенностью сказать, расшатались ли у нее нервы, или это была виртуозная игра.
— Убить? Зачем? — Я поудобнее устроился на кушетке и изобразил на лице мину, какая бывает у моряка, планирующего хорошенько развлечься в порту. — Я могу оставить тебя здесь. Или не здесь, а в каком-нибудь более живописном месте.
Вместо книжных полок появились каменные стены, увешанные пыточными инструментами, а по низко нависшему потолку пробежала стайка жирных тараканов. Лота судорожно дернулась: инстинкт заставлял ее прижиматься к единственному находящемуся рядом мужчине, а разум — отскочить от меня как можно дальше. Я вернул нас в библиотеку.
— А что до посмертия… Перерождение, оно еще будет ли, а пока я жив, ты в полной моей власти. — Я встал и прошелся по комнате. — Но дело даже не в этом. Я не просто так просил у тебя мести. В моих жилах течет не только человеческая кровь, и я планировал прожить долго, но за мной идет человек, который хочет моей смерти. Все решится в ближайшие дни, а сил, которые ты мне дала, катастрофически мало.
— Ты заберешь все? — Голос ее звучал глухо.
— Нет. Даже если я выкачаю тебя досуха, этого все равно не хватит. Я предлагаю тебе сделку. Нет, не сделку. Договор. Договор, скрепленный не кровью или словом, а расчетом. Нарушитель получит малый выигрыш, но соблюдение этого договора принесет нам взаимную пользу.
Чай давно уже остыл, бутерброды начали потихоньку зеленеть, но мы обсуждали пункты договора с таким же азартом, как и в самом начале. Лота записывала наши мысли на листах бумаги — у нее почерк был ровнее.
— "…в подобном случае". — Записала она последнюю фразу и с наслаждением разогнула спину. — Мда… — она оглядела кипу листов, высившуюся на краю стола, — прямо конституция.
— Что? — Спросил я, сомнением рассматривая заплесневевший бутерброд.
— Свод законов. Мне Сайао рассказывала про такие.
— Мне казалось, что конституция — это телосложение. Мне это слово всегда не нравилось, потому что по звучанию сильно похоже на "консистенцию". Сразу представляется человек-пудинг.
Лота рассмеялась и отобрала у меня бутерброд.
— Хватит его рассматривать, лучше новых наделай, а то эти тебя скоро папой называть будут.
— Да уж, — хмыкнул я, — сколько мы здесь уже сидим?
— Не знаю, — богиня пожала плечами, — что-то около месяца, думаю.
Я с грустью оглядел разгромленную библиотеку. За месяц мы перетаскали с полок немалое количество книг, они кипами высились по углам. У кушетки в какой-то момент подломились ножки, и ее заменила основательная, но кое-как застеленная кровать. Несколько раз в пылу спора мы смахивали со стола чашку или тарелку, и я менял ковер, пока мне не надоело. Теперь вместо пола клубилось нечто, похожее на облака, приятно пружинящее под ногами, но скрывающее пятна и осколки. От светилен быстро уставали глаза, пришлось и этот вопрос решать кардинально: сквозь витражный потолок лился мягкий рассеянный свет.
— Надо идти.
— Так скоро? — она прижалась ко мне всем телом, обвивая мою шею руками. — Не спеши. Здесь время остановилось, так какая разница, сейчас уходить или позже?
— Оно остановилось для меня, а для тебя лишь замедлилось. Ты по-прежнему слабеешь. Нужно спешить. Не грусти, — я провел пальцами по ее щеке, — как только эта беготня закончится, я буду весь в твоем распоряжении.
