Она хочет уйти, продолжить путь одна. Сесть на чертов лайнер, который домчит до Дорна за считаные часы, потом спокойно добраться до Имбарга. И никаких обходных разбитых дорог и крошечных бандитских городков. Но увы.
Нельзя забывать, что Фандер ей нужен.
Наглый испорченный преступник, которому место там, где он и был. А она ведь так хорошо держалась все это время, кроме пары пожеланий смерти даже не выходила из себя. Все насмарку.
Нимея падает на бок и тяжело дышит. Вообще-то она не настолько много пробежала, чтобы так устать, но после вспышки гнева тело удивительным образом опустело и сил совсем не осталось. Чувство освобождения, приятное до покалывания в подушечках лап. Шкуру треплет ветер, почти невесомый, он усиливает странное ощущение, будто злость и тяжесть прошедших лет выходят из тела через поры.
Она так долго лежит, что уже готова остаться прямо тут навсегда. Вырыть себе логово и не высовывать нос. Ей так хочется причинить Хардину боль и доказать, что он не смеет сравнивать их, но разум нашептывает, что он прав.
Но все-таки гложет чувство несправедливости! Пусть у каждого боль своя, но у Фандера Хардина ее вовсе быть не должно.
— Эй!
Он стоит позади, нужно только голову повернуть. В груди тут же рождается недовольный рык, но Хардин выставляет перед собой руки, будто хочет доказать, что не опасен.
— Эй, давай просто… поговорим, хорошо? Можно? Нам еще много миль нужно провести в одной машине, и я думаю, что пора…
Нимея не борется с собой и разрешения у разума не спрашивает. Это происходит на последнем запасе адреналина — одна миллисекунда, и мир, покачнувшись, приходит в движение. Она разбегается и ждет, когда в глазах Хардина появится ужас, но вместо этого его лоб разглаживается, а руки опускаются ровно в тот момент, когда ее лапы бьют его по плечам и валят на землю. Он глухо стонет от удара, шипит, матерится, но ничего не предпринимает. Хотя что он может? Он всего лишь маг земли и несостоявшийся маг времени. А она — взрослый сильный волк, состоящий из мускул и злобы.
— Эй… — Снова это «эй», будь оно неладно.
Хардину совсем не подходит «эй», оно как будто из лексикона совсем других парней. Таких, как Блауэр или Энграм.
— Ты же все равно меня не убьешь. — Фандер снова улыбается и, будто не чувствуя на себе веса волчьей туши, расслабляется. Даже закидывает руки за голову.
Нимея рычит — ничего. Ноль реакции. Хардин пользуется своим правом на жизнь в полной мере и готов даже дергать ее за усы. Это так бесит, что невозможно прекратить рычать, зубы оголены, а ноздри раздуваются.
— Ну давай, успокаивайся. — Его тон примирительный, как будто он имеет дело с раззадорившейся собачкой, которой нужно сказать «фу». — Хочешь, за ушком почешу?
Рык становится громче и четче, он вибрирует и отдается в груди Хардина. Нимея это точно знает, потому что так крепко к нему прижата, что слышит его учащенное сердцебиение. Она может рассмотреть каждую деталь на его лице, каждую пору и морщинку. Видит, как на закинутой за голову руке встают дыбом волоски, и так надеется, что его физиологическая реакция обусловлена страхом, но страха Фандера не чувствует. Лишь его отчаянную веселость.
Хардин даже не бледнеет, хотя его кожа, должно быть, не способна стать еще светлее — он и без того похож на мертвеца.
— Давай, скажи все, что думаешь, а? Стань человеком и расскажи, как ты меня ненавидишь. Или… погоди. — Он тянет руку к ее уху, и зубы Нимеи клацают в миллиметрах от его пальцев. — Может, ты меня боишься? Ну, конечно, ты же сейчас большой и страшный волк, а так — просто девчонка! Ну, давай, не бойся…
— Я ни черта тебя не боюсь! — вопит Нимея-человек, группируется за одну секунду, в пару четких приемов прижимает руки Фандера к земле над его головой и нависает сверху. Ее колени упираются в землю по обе стороны от безвольного тела Фандера, который и не думает бороться; его это не интересует, скорее забавляет.
Она все так же чувствует его сердцебиение, но теперь еще и тепло его тела. Ее температура тела в обличье волка была выше температуры тела человека, но сейчас ей холодно, а от тела Фандера исходит жар, его тепло обжигает там, где она соприкасается с его кожей.
— У-у-у-у, — тянет он. — Боюсь-боюсь!
Его дыхание касается ее лица, Нимея хмурится и уже хочет поскорее все прекратить.