тот вечер, я всячески пытался спрятать эти свои размышления. Без конца балагурил, и как мог, веселил Катьку. А когда, прокатившись по разу на чертовом колесе и прочих (там) каруселях, посмотрев несколько представлений с фокусниками и дрессированными собачками, мы собрались было домой, на выходе из ярко освещенного разноцветными гирляндами парка, Катька вдруг остановилась, и глядя тревожно мне в глаза, спросила:
— Сашка, что случилось?
Я, остолбенев от неожиданности, какое-то время не знал что сказать. «Да. Как я мог забыть, что Катька знает меня, пожалуй, лучше всех, даже лучше мамы. И утаить от нее что-либо, просто невозможно. А мои переживания, видно, как я не старался весь день, написаны были на лице аршинными буквами».
Но Катька, Милый человечек, пытаясь помочь, сказала:
— Мне сегодня Галка Самохина звонила. Все уши про тебя прожужжала. Про вас с Юлькой. И про твои песни. И про то, как ты танцевал со всеми девчонками школы. И если ты из-за этого такой? Я прошу, перестань. Ведь я прекрасно знала, что Юлька хоть и встречается с Борей, любит тебя. И что все это у вас с ней давно, еще с первого класса. Да только мне это неважно. Я же знаю, что ты любишь меня по-настоящему. И я не хочу, чтобы ты забивал себе голову всякой чепухой. Знаешь, что мне сказала мама, когда мы с тобой познакомились? «Девочке которая полюбит этого парня, будет очень трудно. У нее должен быть совершенный характер. И она должна будет уметь прощать. С таким молодым человеком в мое время, полгорода мечтали бы встречаться». Так вот. Саш. Я хочу сказать тебе странные на первый взгляд слова. Но я все же так решила. Я простила тебя за все заранее.
— Как это заранее? — опешил я, — Что значит простила? Я ведь ничего еще не рассказал тебе!
— И не надо. Если не хочешь. Я же вижу, что ты мучишься, и боишься говорить.
И тогда я наконец, решившись, словно в омут головой, вымолвил:
— Катя, я изменил тебе. И я действительно очень мучаюсь. Поверь, это произошло из-за моей неосторожности. Я напился как не знаю кто, и дальше уже сам плохо помню. Кажется, мы пошли провожать наших девчонок, а потом… ну, в общем, ты поняла.
На Мою Катьку, после этих слов было больно смотреть. Она, закусив губу, и сильно побледнев, глядела мне в глаза, пытаясь видно прочесть в них малейшую фальшь. Но затем, справившись с собой, спросила:
— Это была Юля?
— Нет. Не Юля. Так, просто одноклассница.
И заметив, как изменилось Катькино лицо, понял, что именно Юлька была бы для нее самым большим ударом.
— Ну что ж. Права была моя мама. Любить тебя будет очень непросто.
Видно было, как нелегко даются ей эти слова, и что держится она из последних сил. Я не выдержал, и крепко обняв ее, зашептал:
— Прости! Прости! Пожалуйста!
А Катька, прижавшись к моей груди, вдруг заплакала навзрыд.
Надо сказать, мне впервые приходилось видеть ее в таком состоянии, так что я, готов был провалиться сквозь землю. Ведь этот милый человечек, именно из-за меня сейчас рыдает так горько, словно по покойнику. От чего мне так подумалось не знаю, но только вдруг мне показалось, что я это все уже однажды видел. И эти разноцветные огни, и эти деревья украшенные гирляндами, и эту, а может не эту девчонку, рыдающую у меня на груди. Обнимая свою Катьку, и гладя нежно ее по волосам, я чувствовал нечто странное. Словно что-то подсказывало; «недолго нам быть вместе». И так больно мне стало вдруг, так страшно, что я, прижав еще крепче к себе рыдающую девчонку, почему-то оглянулся назад. И застыл в обалдении. Там, в нескольких метрах позади нас, в сопровождении пары дружков, неслышно, переминаясь с ноги на ногу, стоял мой заклятый (друг) — Лешка Каналья. Не знаю, откуда он здесь взялся, и что он успел расслышать, однако на лице его блуждала злорадная усмешка, а в глазах читалась нескрываемая ненависть.
Но только как ни странно, это компания, неожиданно развернувшись, удалилась. А я, ругая себя последними словами, повлек ничего не заметившую Катьку за собой, прочь из этого, ставшего вдруг негостеприимным места.
«Вот Олух! Вот Растяпа! Как ты мог, хваленый боец, прозевать подкравшегося почти вплотную противника? Ну что за день такой? Нет, все! Больше ни грамма спиртного!» Так ругаясь, я по-прежнему обнимая Катьку, дал себе клятву что больше никогда и ни за что не дам в обиду этого милого человечка.
Вернулись мы домой, когда уже было довольно поздно. Проводив Катьку до ее двери, и еще раз нежно поцеловав ее на прощанье, сказал, заглянув в ее милые, потемневшие от слез глаза:
— Я страшная сволочь. Знаю. Но прошу, поверь мне, Этого больше никогда не повторится. И развернувшись, побежал вниз по ступенькам.
