– Ты откуда и что здесь делаешь, белозубый? – спросила она, не сводя с Юры заинтересованного взгляда серых в крапинку чуть-чуть роскосых глаз. Он немного посомневался и решил: от того что он ей расскажет правду, хуже никому не станет.
Маршрут, который он выбрал для своего побега из страны, проходил по местам, заселённым ингерманландцами. На протяжении уже не первого десятилетия они страдали от всевозможных и порою, жестоких проявлений коммунистического режима. Их ссылали. Они возвращались, после чего их опять ссылали. В конце пятидесятых им разрешили вернуться на родную землю теперь уже на законных основаниях, но чувство благодарности за это ни у кого из них не вспыхнуло. Иначе говоря – не любили они советскую власть! Девушка, сейчас стоящая перед ним со старой берданкой наперевес, тоже была из семьи бывших ссыльных ингерманландцев, и в силу этого, сразу же начала сочувствовать Юре в полной мере. Она предложила ему спрятаться у них с дедом в их маленьком домике. Переждать, а там видно будет.
Юру это устроило, потому что, во-первых, Нина ему понравилась, а во-вторых, носила то же имя, что и его мама. Дед Нины против решения внучки не возражал, и перед Юрой открылась перспектива… Но перспективе не суждено было сбыться. Кто-то его всё-таки отследил и «настучал». Увернуться от погони он в этот раз не смог.
Поздней осенью шарахнуло так, что люди на земле подумали, что повсюду началось землетрясение. На самом деле – это разорвалась огромная водородная бомба, которую сделали мы! Теперь бойтесь нас, люди планеты! Приблизительно в это же время Марина обнаружила, что беременна, и от волнения начала задыхаться. С помощью эфедрина с приступами астмы она пока справлялась, но с каждым разом всё труднее и труднее. У Углова ей тоже посоветовали сменить климат на крымский, но разговаривать на эту тему с Колей стало невозможно. Он и слышать не хотел о смене места службы. Да и кто его отпустит с «Пурги»? А чем он будет командовать в Севастополе? Торпедным катером? Нет! – Это не вариант.
Весной с дипломом у Марины ничего не получилось, потому что мешал увеличивающийся на глазах живот, плохое настроение и астма, разыгравшаяся к лету не на шутку. Муж, видя её страдания, сам посоветовал лететь в Ленинград и рожать там под присмотром хороших и опытных врачей.
«Тебе надо заняться собой и своим здоровьем, – убеждал он жену. – Хватит в семье одного язвенника. Ты должна! быть здоровой, а то – как ты будешь рожать через три месяца? А я всё равно через месяц в док встану на профилактику. Пробуду во Владивостоке пару недель и к вам приеду. Ты сними дачу где-нибудь в Ольгино или в Лахте, чтобы быть недалеко от города. Вам с Володей там будет хорошо, а мне спокойно…».
Ленинград встретил белыми ночами и родной Невой. По вечерам сидя на балконе, Марина уже в который раз в своей жизни восхищалась прекрасными видами города: «Какой же ты всё-таки красивый, мой Ленинград! Напрасно называют тебя северной Венецией. Никакая ты не Венеция. Тебя не надо ни с кем сравнивать. Ты такой один, и никогда люди другого не построят. Разве что попытаются скопировать… Девчонки вон в белых выпускных платьях по набережной гуляют, цветы… Как давно это у меня было… Володе уже одиннадцать! Мне осенью тридцать один стукнет! Нет! – Это невозможно, это ужасно! Ещё девять лет и мне будет сорок – дряхлая старуха!».
Знала бы она, какую долгую жизнь приготовила ей судьба. В сорок она выглядела потрясающе, несмотря на болезнь. И в пятьдесят была по-прежнему красива. А сейчас ей взгрустнулось и от грусти захотелось немножечко поплакать. Но тут на балкон вышла Лариска и в обычной своей ехидно – грубоватой манере прервала плаксивое настроение сестры:
– Ты что нюни распустила? По любовничку соскучилась? Хочешь, я ему позвоню? Или Коля мало денег тебе дал, чтобы ты на братца не потратилась? Хватит хандрить! Давай лучше чаю попьём с вареньем. У меня брусничное прошлогоднее есть. Сейчас чайник поставлю…
На самом деле она давно хотела поговорить с младшей сестрой о деле, которое её очень беспокоило. О квартире.
