После обеда бурундуки натащили из леса гору шишек, и они вчетвером дружно трудились, добывая ядрышки. В столовой стоял чудесный аромат кедровой смолы. Мама рассчитывала сделать на ужин ореховую запеканку с черешневым джемом. «А назавтра — творожный пудинг. Но пока точно не знаю, как я с ним управлюсь, — бормотала она, очищая скорлупу. — Но мне ясно одно — готовить такие волшебные обеды — сплошное удовольствие!»
Курт и Март, согнувшись, как и все, сопели каждый над своею горкою шишек.
— Э-эх! — Курт распрямил спину, потянулся и зевнул, — сколько ваботы! Вот пока вас не было, у нас не было никаких забот!
— Не пова ли немного певедохнуть? — оживился Март, ну, напвимев, вздвермнуть чуток?
— Лучше давай-ка споем! Эй, бватец! Взбодвись! Гоп-гоп! — дернул его за ухо Курт и, мелькая толстыми короткими ляжками, полез за буфет.
Какое-то время там слышались громыхание, чертыхание и возня, потом показалась взлохмаченная шевелюра Курта, а затем появился и он сам, волоча за собою небольшого размера аккордеон. Меха инструмента растягивались и издавали тихие жалостливые звуки. Курт и Март уселись по разные стороны от него, и в четыре руки заиграли печальную протяжную мелодию. Потом они затянули дружно и хором:
Мама и Енька вежливо похлопали. Енька подумал, до чего все-таки здесь все любят изъясняться загадками. Курт и Март отшвырнули аккордеон, и он в сопровождении той же печальной мелодии, словно уползающая гусеница, пропал за буфетом. Близнецы стали дальше перебирать орехи, время от времени перешептываясь и косясь на Еньку:
— Сколько мы ни намекали, он так ничего и не понял…
— Он глупый.
— Он еще маленький.
— Он слышал слова девева и нашу песню, но даже не задал ни одного вопвоса.
— Но мы не имеем пвава ему гововить, что девать…
— Нам конец.
— Мы всю физнь будем фить в печке…
— И лазить чевез эту уфасную твубу! О, нет!
— Двевь заквоется вовно на исходе седьмого дня.
— Мы пвопали.
Они уже в открытую глазели на Еньку, словно ожидали от него чего-то. Будто он должен вскочить и сказать: «Ура! Я все понял!», как будто его осенило. А что именно его должно осенить, он и сам не знает. Мама, низко наклонив голову, собирала ореховую шелуху. Между бровями у нее пролегла озабоченная морщинка. Еньке стало не по себе, и он полез на чердак.
И стал там перебирать вещи, пылящиеся безо всякого толку. Все равно он давно уже собирался надуть мяч. Енька повертел кожаную шкурку, выглядевшую довольно жалко, в руках, но так и не нашел отверстия, куда можно было бы вставить нипель, чтобы накачать мяч. «Может, и так можно погонять, подумаешь, немного сдутый». Он подошел к плетеному креслу, от нечего делать покачал его немного, при этом кресло издало какой-то странный, словно предупреждающий гул, и присел на самый краешек.
— Ой, мамочки! — Енька немедленно вскочил как ошпаренный, — мамочки мои, оно меня ужалило!
— Ха! — дружно воскликнули братцы, чьи взлохмаченные головы тут же появились снизу, — мы фе гововили тебе, лучфе их не твогай. Бвось дуться, пойдем на вечку. Туман посадит нас внутвь и нывнет.
— Он так сказал. Будет здовово! Пведставляефь! Как в подводной водке! Мы пво такую слыфали.
По всей видимости, им сильно наскучила возня с орехами.
…Закат был великолепен. Солнце плавно катилось за горы, окрашивая небо и облака в немыслимый розовый цвет. Ужинали на траве у реки. Так было удобнее в первую очередь близнецам, которым не нужно было раскорячиваться, пытаясь устроиться за столом с чашкой. Мама заметила, что каждый раз желающих отведать чего-нибудь повкуснее становится все больше и больше.
