Меня рывком поставили на ноги и поволокли вперед по коридору. Стена с красной точкой осталась позади, и я могла только гадать, что со мной сделают. Внутри все звенело и заходилось криком; теперь я знала. Я была преданна ему и оказалась преданой им же, и из всех возможных вариантов этот я не могла представить даже в кошмарном сне. Мой образ идеального солдата с треском разорвался, а его образ несокрушимой справедливости разлетелся в мелкое крошево. Что ж, мы оба оказались на равных, за исключением одного — я больше не была его марионеткой.
В конце коридора показалась темная камера, похожая на те, которые я видела в подвале, и я поняла, что это изолятор. Я не вырывалась и не кричала — тьма во мне слилась с тьмой снаружи, и пустота наступала по всем фронтам. Страх сковывал меня, но вместе с этим было и другое ощущение: я оказалась права. Впервые за все это время я оказалась полностью, бесконечно и безоговорочно права.
Правда, насладиться этой правотой я не успела.
Меня толкнули на землю, и дверь моей камеры с металлическим лязгом захлопнулась наглухо.
Молчать было невыносимо — это молчание отдавалось физической болью во всем теле. Я лежала на холодном полу, закрыв глаза, и из последних сил боролась с желанием кричать во весь голос. Неужели все это оказалось правдой? Неужели он действительно это сделал, неужели он предал меня ради лжи, которая была ему наиболее удобна? А я… а что я? А я ему верила. Я верила каждому его слову, я была его самой верной ученицей и его правой рукой. Теперь же, теперь… в самом деле, что теперь? Теперь ничего не будет. Дальше ничего не будет. Будет только тьма и злоба. Я перелетела из одной тьмы в другую, и она сомкнулась за моей спиной.
Мой наставник, мой командир, мой враг…
«Враг?» — глухо дернулось где-то внутри меня.
Враг.
Я медленно поднялась с пола и села, обхватив колени руками. Каждое движение давалось с большим трудом, как если бы мне пришлось собирать себя по частям и снова распадаться в пыль. Следы от наручников на запястьях горели огнем, но эта боль приносила мне странное удовольствие. Эта боль могла стать последним, что было мне отведено. И мне было этого достаточно — во мне уже и так накопилось столько боли, что хватило бы на весь Гарнизон. Его безупречная дисциплина и подчеркнутая справедливость треснула по швам, как и все вокруг меня. Он окружал меня со всех сторон и явно собирался потребовать чего-то большего. Я молча усмехнулась самой себе. Идеальный солдат отказался выполнять приказы? Кто знает. Кто знает, может, это и должно было стать моим новым началом. Мне оставалось только одно: осознание того, что я права. И за эту правду я собиралась цепляться до последнего, ведь никто из них не смог бы ее отобрать.
Не знаю, сколько я просидела в изоляторе — ощущение времени изменилось в корне. Это могли быть полчаса, а могли быть сутки. Вскоре я замерзла и перебралась на узенькую кушетку, стоявшую под стенкой. Сев, я обхватила голову руками и изо всех сил постаралась сосредоточиться. Крик и страсть должны были остаться в прошлом — для того, чтобы понять, что делать дальше, нужна была холодная и трезвая голова. Я сидела и прокручивала в мыслях все мелкие детали, казавшиеся до этого досадными недоразумениями. Моей задачей было не преувеличить их до вселенских масштабов, а здраво оценить и понять, как все это было связано между собой. Мысли все время возвращались к Трибуналу и кроссфайерам. Что они могли сделать такого, за что их отправили туда, если даже меня по приказу самого коммандера посадили в изолятор, а не в подвал? Я тряхнула головой, и слегка отросшая челка свесилась вниз и на секунду закрыла мне глаза. Затем мой взгляд упал на зеркало, висевшее в углу — вернее, на то, что от него осталось. Я подошла к нему и пристально вгляделась в свое отражение, изрезанное как будто паутиной трещин.
В следующую секунду мой слух уловил эхо шагов по коридору.
Этот звук никогда не сулил ничего хорошего, тем более — когда я сидела в изоляторе по обвинению в измене. Измена, конечно же… Еще бы секунда — и я бы рассмеялась в голос, хрипло, нервно, издевательски. Но глубоко внутри меня все еще скрывался страх — страх перед Трибуналом и его главой, в чью человечность я больше не верила. Какая-то часть меня все еще держалась за наше прошлое, но прошлое тоже больше не принадлежало никому из нас.
Я успела понадеяться, что идущий все-таки направляется не ко мне. Я успела поднять с пола один из осколков зеркала и засунуть его в задний карман брюк, не задумываясь о том, что могу порезаться. Да, у меня была склонность прижимать к сердцу нож, которым меня же и ранили, но на этот раз лезвие должно было быть направлено в другую сторону. А когда я вслушалась в эхо, то сомнений больше не осталось. Я сжала кулаки и подошла к решетке вплотную.
