Морено сделал шаг ко мне, но я выставила руки вперед, как будто собиралась оттолкнуть его. Мне не нужны были его слова и увещания, я насытилась ими по горло и не собиралась слушать снова. Я получила то, за чем пришла, и теперь самым лучшим вариантом было развернуться и уйти. Я подумала, что иногда, если ты действительно прав, тебе нужно уйти прочь.
— Все в твоих руках, — сказал Морено. — Ты можешь отказаться от того, что знаешь, и жить так, как раньше, пока все не разрушится. Я не держу тебя, ты можешь уходить. Иди… и делай, что считаешь нужным.
Я обернулась на дверь, передернула плечами и, развернувшись, пошла прочь. Вернее, я сделала пару шагов и тут же перешла на бег — мне хотелось бежать. Бежать прочь от этого места, прочь от этой правды, которая нависла надо мной невидимой угрозой, бежать от того, кто открыл мне эту правду… к тому, кто эту правду предал. Я взялась за ручку двери и сжала ее так, что побелели костяшки пальцев.
— Ты — не девушка, — произнес Илай Морено вслед. — Ты… эпидемия.
Хлопнув дверью, я вылетела из кабинета, завернула за ближайший угол, забилась в нишу и села на пол, обхватив голову руками. Старший солдат, инсайдер, правая рука, цепная собака Гарнизона… эпидемия. Защитница, доброволец, помешанная на контроле… эпидемия. Мое «вчера» было разрушено, а «завтра» истекало кровью. Впервые за все это время «завтра» зависело от меня самой, и я поняла, что я могла и раньше сделать то, что нужно было сделать. Я не раскаивалась и не собиралась, но ничто из этого не было действием; слова, секреты и эмоции не могли никого спасти. Я должна была встать, взять себя в руки и идти за объяснениями. И я хотела этого. Впервые за все это время я действительно хотела этого.
Я встала и направилась хорошо знакомой дорогой, туда, где коридор утопал в цветах жасмина. Я могла не сомневаться: Шарп все знал. Он знал, что во всем виноват его сын, и я должна была заметить это еще тогда, но я была слепа… Внутри меня снова забилась тонкая жилка сомнения: может быть, и вправду произошла какая-то ошибка, досадное недоразумение, которое мы могли уладить по перемирию сторон? Правда заключалась в том, что я все еще верила ему, все еще верила в него — в его справедливость и честность, в его верность обещаниям, в его преданность. Но единственным выходом было продолжать идти, собирая фразы и чувства по крупицам, чтобы в конце концов облечь их в слова — слова, которые изменят все.
Я не плакала и не дрожала; мне почему-то вспомнилось, как когда-то я удивлялась той наигранности, с которой главные герои книг и фильмов плачут над потерями прямо на поле битвы. Плакать придется потом, думала я тогда, на войне главное — сжать зубы, укрепить руки и не дрогнуть сердцем. И я не собиралась никого оплакивать — ни себя, ни его, ни то, что между нами было. Здесь, в коридорах Гарнизона, шла война на истребление, и с моей стороны было ошибкой делать вид, будто я не при оружии. Моим оружием было мое сердце, но проблема заключалась еще и в том, что оно же было и полем битвы.
Начиналась война между справедливостью и верой. И у последней, мягко говоря, было недопустимо мало шансов.
Выйдя к тому коридору, я остановилась и пару минут смотрела на белый жасмин, вспоминая лицо той женщины, Джезмин Шарп. Я ничего о ней не знала — только то, что ее любовь к коммандеру превратилась в злость и ненависть. Внезапно я ужаснулась, поняв, что не хочу закончить так же, как она. Я все еще верила, что в моем случае все обернется по-другому, что он сдержит обещание, признается во лжи и сможет все исправить. Слепая вера, как раненая птица, билась внутри меня и хлопала крыльями, но с этих крыльев алыми каплями уже стекала кровь.
Я подошла к двери и позвонила, руководствуясь скорее рефлексами, чем здравым рассудком — чувство справедливости ведь тоже своего рода рефлекс. Прошло еще минуты полторы, бесконечные полторы минуты, в пересчете на все время мира означавшие несколько тысячелетий. Потому что когда я отважилась поднять голову, я была уже совершенно другим человеком. Мне даже показалось, что я слышала, как внутри меня осыпается последний бастион цивилизации.
Шарп появился на пороге, и в первую секунду его взгляд чуть было не заставил меня во всем раскаяться, но отступать было уже поздно. Я зачем-то обернулась на пустоту за своей спиной, как если бы наш разговор могли подслушать. Впрочем, даже это уже не имело никакого значения.
— Простите за вторжение, — сказала я удивительно спокойным голосом, хотя внутри меня взрывались бомбы. — Нам нужно поговорить.
— О чем? — Шарп отодвинулся, давая мне пройти. — Что-то случилось, Тара?
Вопреки всему я не закричала, как мне хотелось, прямо с порога: «да, вы предатель и лжец, вот что случилось!», а спокойно прошла в комнату и осмотрелась, как будто видела ее впервые. В этой комнате стоял все тот же диван, все тот же камин, все тот же стол. В этой комнате стояло все.
А я… падала.
