Зато остальные пассажиры поезда, уставшие от жары и потому готовые смотреть на что угодно и слушать кого угодно, внимательно выслушали эту перебранку и заняли сторону слуги. Некоторые из них закричали Юаню:
– Правду он говорит, мухам нет конца! Никто не знает, откуда они берутся, но им тоже хочется пожить!
Одна старушка подхватила:
– Вот именно, и они имеют право на жизнь! Лично я никогда не посмела бы отнять жизнь даже у мухи!
А другая презрительно добавила:
– Да он, небось, из тех студентов, что учатся за рубежом, а потом возвращаются домой и хотят навязать нам свои заграничные порядки!
Тогда толстяк напротив, который успел слопать весь рис с яйцом и теперь угрюмо хлебал чай, то и дело громко рыгая, вдруг заявил:
– Ах вот он кто! А я-то целый день сижу, гляжу на него да все не разберу, кто он такой!
Толстяк, прихлебывая чай и отрыгивая газы, продолжал с довольным видом разглядывать Юаня, который был ему теперь понятен. Юань не выдержал и уставился в окно на ровные зеленые поля.
Гордость не позволила ему ответить толстяку и остальным пассажирам. Есть он тоже не мог. Шли часы, а он все сидел и смотрел в окно. Под хмурым жарким небом местность вокруг становилось все более бедной, унылой и плоской, и все чаще поезд проезжал мимо затопленных полей. С каждой станцией люди за окном выглядели все более нищими и убогими: покрытая волдырями и коростой кожа, воспаленные глаза. Хотя кругом стояла вода, никто здесь не мылся, а женщинам по-прежнему бинтовали ноги – по тому самому варварскому древнему обычаю, который, по мнению Юаня, давно канул в прошлое. Юань смотрел на этих людей и страдал. «И это мой народ!» – с горечью подумал он наконец и выбросил из головы мысли о чужеземных военных кораблях.
Однако впереди его ждал еще один горький удар. В дальнем конце вагона сидел белокожий, которого Юань сначала не увидел. Теперь он двинулся мимо по проходу, собираясь сойти с поезда на станции некоего обнесенного глинобитной стеной городка, и вдруг заметил печальное молодое лицо Юаня. Вспомнив, как тот сетовал на мух и желая поддержать его, он сказал на своем родном языке:
– Не унывайте, дружище! Я тоже бьюсь с мухами – и сдаваться не собираюсь!
При звуке чужеземной речи Юань вскинул голову и увидел щуплого белокожего человечка в невзрачном сером костюме и белом шлеме от солнца, с простым небритым лицом и вполне добрыми голубыми глазами. Юань сразу понял, что это священник. Ответить ему он не смог. К горлу подкатила неизъяснимая горечь, потому что этот белый человек видел и знал все, что теперь узнал он. Юань молча отвернулся. В окно ему было видно, как священник сошел с поезда, побрел сквозь толпу и поднял взгляд на обнесенный стеной город. Сами собой вспомнились слова другого священника: «Если бы вы только повидали все, что повидал я…»
И Юань с укором спросил себя: «Почему же я раньше всего этого не видел? Какой я был слепец!»
Однако испытания для Юаня только начались. Когда он наконец пришел к отцу, Вану Тигру, то увидел его таким, каким никогда прежде не видел. Тигр стоял в дверях своего большого зала, вцепившись в дверную стойку, и ни следа не осталось ни от его былой силы, ни от взрывного нрава. Теперь это был жалкий седовласый старик с длинными жидкими усами, свисавшими до подбородка, красными глазами, которые от старости и пристрастия к спиртному затянула белая пелена, так что он даже не видел Юаня, пока тот не подошел к нему вплотную, и внимательно прислушивался к тишине в надежде услышать его шаги и голос.
Юань недоуменно смотрел на заросли сорной травой во дворах, на остатки отцовской армии – считаных лентяев в лохмотьях, – и на безоружного часового у ворот, без вопросов впустившего Юаня в дом и не удосужившегося даже поприветствовать его так, как подобает встречать генеральского сына. Однако самым большим потрясением для Юаня стал вид иссохшего и исхудавшего родного отца. Старик стоял в дверях в своем старом халате из серой материи с заплатами на локтях – в тех местах, где его кости протерли рукава до дыр о подлокотники кресла, – а на ногах у него были матерчатые тапочки со стоптанными задниками, и в руке его больше не было меча.
Когда Юань воскликнул: «Отец мой!» – старик, задрожав, отозвался: «Ты ли, сынок?» Они обнялись, и Юань почувствовал, как слезы выступают на его глазах при виде отцовых морщин, носа, рта и тусклых глаз, которые отчего-то казались больше, чем раньше, и были теперь слишком велики для его сморщенного лица. Юань не мог отделаться от мысли, что этот дряхлый старик не может быть его отцом, не может быть Тигром, которого все боялись, чьи хмурые черные брови некогда вселяли в него такой страх, чья рука всегда, даже во сне сжимала любимый меч. Однако это был тот самый Тигр, и, увидав Юаня, он тут же закричал: «Вина мне!» Послышался медленный шорох, и к ним приблизился слуга с заячьей губой, тоже глубокий старик, по-прежнему верно служивший своему генералу. Безобразное лицо его озарила улыбка, и он принялся разливать вино, а отец взял сына за руку и повел его в зал.
