– Именно эти люди и мешают стране развиваться! Вот бы очистить ее от этой скверны, от замшелых стариков, чтобы заново строила ее одна молодежь! Будь моя воля, я камня на камне не оставил бы от этого города… От этой дурацкой старой стены, которая никому не нужна – ведь на войне теперь вместо стрел используют пушки и бомбы! Разве стена защитит нас от самолетов-бомбардировщиков?! Долой ее! А кирпичи можно использовать для строительства новых фабрик, школ и других мест, где молодые люди могут работать и учиться! Но эти люди, они ничего не понимают… Они не позволяют нам снести стену… Грозятся…
Тут Юань, услышав от Мэна такие речи, перебил его:
– Погоди, Мэн, ведь ты всегда защищал бедных! Я помню, как ты гневался, видя, что их притесняют… Когда какой-нибудь иностранец или полицейский поднимал руку на нищего.
– И это по-прежнему так! – быстро ответил Мэн, уставившись на Юаня, и тот увидел черное пламя гнева в его глазах. – Если я замечу, что чужеземец поднял руку даже на последнего попрошайку, я разозлюсь так же, как прежде, потому что я не боюсь чужеземцев и готов применить оружие, если понадобится. Но теперь я знаю больше, чем раньше. Я понял, что эти самые бедные, ради которых все затевалось, – главная помеха нашему делу! Их слишком много… Чему их можно научить? У них нет будущего. Поэтому я говорю: пусть они умрут от голода, наводнений и войн, а мы заберем их детей и воспитаем в революционном духе!
Так громко и назидательно вещал Мэн, и Юань, слушая его и неспешно размышляя, видел правду в его словах. Неожиданно вспомнился тот священник в чужой стране, что показывал любопытной публике ужасные картины здешней жизни. Да, даже здесь, в этом прекрасном новом городе, на этой широкой улице, среди новых гордых домов и магазинов, Юань увидел то, что показывал священник: слепого нищего, у которого глаза были изъедены страшной болезнью, жалкие хибары из циновок и лужи нечистот, уже оскверняющих нестерпимой вонью свежесть нового утра. Но тут в Юане с новой силой вспыхнул гнев на того священника, гнев, пронизанный стыдом и болью, и он в сердцах воскликнул, подхватывая слова Мэна:
– Да, нужно избавить страну от этого сброда!
В душе он полностью согласился с Мэном. Какую пользу могут принести обновленной стране эти безнадежные, невежественные нищие? Раньше он был слишком мягкосердечен. Надо научиться быть таким же суровым и решительным, как Мэн, и не тратить душевные силы на сочувствие к нищим.
Наконец они подъехали к дому, где были расквартированы солдаты Мэна. Юань не был военным и жить там не мог, но Мэн снял ему номер в гостинице неподалеку, извинившись, что жилье, увы, не самое просторное, светлое и чистое.
– В городе сейчас столько народу, что ни за какие деньги не сыщешь приличного жилья. Дома строят медленно… Город растет, и никакая сила не может за ним угнаться! – Это Мэн произнес с гордостью, после чего добавил: – Ради благого дела стоит потерпеть, брат мой. Мы ведь строим новую столицу!
Юань воспрял духом и заверил Мэна, что охотно потерпит, да и номер вполне хорош. Той же ночью, сев за маленький письменный стол у единственного окна комнаты, где ему теперь предстояло жить, Юань начал первое письмо к Мэй Лин. Он долго размышлял, с чего лучше начать, и подумывал использовать традиционный зачин с учтивыми приветствиями, однако в тот вечер его охватила странная бесшабашность. Насмотревшись на руины старых домов, на новые гордые дома, на широкую недостроенную улицу, беспощадно пробивающую себе путь сквозь старый город, и наслушавшись пылких, злых и бесстрашных речей Мэна, он ощутил в себе ту же неуемную силу. Подумав еще немного, он начал письмо резко, на заграничный манер: «Дорогая Мэй Лин…» Когда слова эти, гордые и резкие, легли на белую страницу, он поглядел на них со стороны, поразмыслил и мысленно наполнил их нежностью. «Дорогая» – разве это не значит «возлюбленная»?.. А Мэй Лин – это она сама, он обращается к ней, и она внимательно его слушает… Юань вновь взялся за перо и короткими стремительными предложениями обрисовал все, что сегодня видел: новый город, выросший из руин, город молодежи.
