Юань заметил, что отвергнутая любовь запустила у него внутри странное брожение. У себя в комнате он множество раз бросался на кровать и впадал в меланхолию, думая об отказе Мэй Лин. Тогда он принимался плакать, поскольку никто его не видел, или подходил к окну и подолгу смотрел на город, беспечный и равнодушный к нему, как веселая девица, сверкающий на жарком солнце, и тогда его брала обида, что он любит, но не любим, и чувство, что им воспользовались. В очередной такой раз он вдруг вспомнил то, о чем успел забыть: уже дважды женщины любили его, а он не отвечал им взаимностью. При этой мысли его охватил страх, и он воскликнул про себя: «Неужели она не способна любить меня, как я не был способен полюбить их? Неужели ей отвратительна моя плоть, как мне была отвратительна их плоть, и она ничего не может с этим поделать?» Однако страх этот был слишком невыносим, и Юань тотчас напомнил себе: «Нет, здесь другое… Они любили меня не по-настоящему, не так, как люблю я. Никто никогда не любил так, как я…» И вновь он исполнился гордости: «Моя любовь самая высокая и чистая. Я не смел ни дотронуться до ее руки, ни даже подумать об этом… Ладно, я думал, но совсем чуть-чуть, и лишь при условии, что любовь окажется взаимной…» Юаню казалось, что Мэй Лин должна – должна! – увидеть, как прекрасна и чиста его любовь, и потому им надо увидеться еще хотя бы раз, чтобы она убедилась в незыблемости его чувств.
Услышав теперь слова госпожи, он почувствовал, как кровь прихлынула к его лицу, и в горячке понадеялся, что Мэй Лин все же не придет. Лучше уехать, не увидевшись с нею.
Однако продумать путь к отступлению Юань не успел, ибо в этот миг в столовую тихо и как ни в чем не бывало вошла Мэй Лин. Поначалу он не смел даже взглянуть на нее и встал, дожидаясь, пока она сядет, лишь краем глаза заметив темно-зеленый шелк ее платья и красивые тонкие руки цвета слоновой кости, того же оттенка, что и палочки для еды. Юань не мог вымолвить ни слова, и госпожа, заметив это, непринужденно спросила Мэй Лин:
– Ты все закончила?
Мэй Лин так же спокойно ответила:
– Да, всем девочкам сделала уколы. Но с некоторыми, кажется, опоздала, они уже кашляют. Зато теперь им должно стать лучше. – Тут она тихо рассмеялась и добавила: – А помните шестилетку, которую все зовут Гусенком? Увидев меня со шприцем, она заплакала и запричитала: «Ой, мамочка, я лучше буду кашлять, только не колите – я уже кашляю, слышите?» И тут же изо всех сил закашляла.
Обе женщины засмеялись, и Юань, тоже улыбнувшись, ненароком взглянул на Мэй Лин. Увидев ее, он, к своему стыду, не смог отвести глаз. Он залюбовался ею и, не в силах молвить ни слова, резко втянул воздух, взглядом умоляя ее сказать хоть что-нибудь. Потом он увидел румянец на ее бледных щеках, однако Мэй Лин уже посмотрела на него своим прямым ясным взглядом и заговорила быстро, с придыханием, как не говорила никогда прежде, словно отвечая на заданный Юанем вопрос, хотя он сам не знал, о чем мог бы ее спросить:
– По крайней мере я буду писать тебе, Юань, и ты можешь писать мне!
Словно не в силах больше выносить его взгляд, она потупилась и посмотрела на госпожу, а затем, хотя щеки ее пылали, гордо вскинула голову и спросила ее:
– Вы ведь не против, матушка?
Та ответила тихим голосом, каким говорила о самых обыденных вещах:
– Почему бы и нет, дитя? Это всего лишь переписка между братом и сестрой, а даже если нет, кому в наше время какое дело?
– Верно, – радостно ответила девушка и обратила на Юаня сияющий взгляд.
Юань в ответ улыбнулся, и его сердце, весь день бившееся в клети горя, вдруг нашло дверцу, распахнуло ее и вырвалось на свободу. Он подумал: «Я могу поделиться с ней чем угодно!» И он пришел в восторг, потому что никогда в жизни у него не было такого человека, с которым можно поделиться чем угодно, любыми мыслями, и его любовь к Мэй Лин вспыхнула с новой силой.
Ночью, в поезде, Юань лежал на узкой койке и думал: «Пожалуй, я могу всю жизнь обходиться без любви, если у меня будет такой друг, как она». Он чувствовал, как наполняется высокими помыслами и отвагой, как любовь очищает его сердце. И если вчера слова Мэй Лин сокрушили его, то теперь, наоборот, они помогли ему воспрять духом.
Рано утром поезд пронесся сквозь россыпь низких холмов, зеленеющих в утреннем солнце, затем милю или две под рокочущее эхо колес мчал вдоль длинной городской стены и резко остановился у нового здания вокзала из серого цемента, построенного на заграничный лад. На сером фоне Юань увидел мужчину, в котором сразу признал Мэна. Солнце играло на его мече, на пистолете, заткнутом за пояс, на медных пуговицах его куртки, на белоснежных перчатках и тонком скуластом лице. Сзади стояли навытяжку его солдаты, и каждый держал руку на кобуре.
