Впрочем, разве мог Юань в тот вечер искренне озаботиться делами Шэна? Еще до того, как он поклонился старикам, его глаза отыскали среди родни Мэй Лин. Он увидел ее первой: она неподвижно и тихо стояла подле своей приемной матери, и на один короткий миг их с Юанем взгляды встретились. Нет, они не улыбнулись друг другу, однако даже это не могло сильно расстроить Юаня, хотя все случилось не так, как мечталось. Ему было довольно и того, что она здесь, в этой самой комнате, пусть они и не могут обменяться ни единым словом. Тут Юань подумал, что в эдакой толпе все равно не смог бы ничего ей сказать. Их настоящая встреча должна произойти позже, не здесь. Весь вечер Юань то и дело украдкой взглядывал на Мэй Лин, но она больше ни разу на него не посмотрела. Зато мачеха приветствовала его очень тепло, и, когда он подошел к ней, поймала его за руку и погладила ее, прежде чем отпустить. Юань здоровался с матерью дольше, чем с остальными родственниками, хотя Мэй Лин в эту минуту отошла под предлогом, что ей нужно принести какую-то вещь. Тем не менее, хоть Юань и вынужден был весь вечер уделять внимание родственникам, все же его грела мысль, что Мэй Лин рядом, и он позволял своему взгляду вновь и вновь отыскивать ее среди остальных, когда она вставала налить кому-нибудь чаю или угостить конфетой ребенка.
В тот вечер все разговоры за столом были о Шэне, а Мэна с Юанем почти ни о чем не спрашивали, считая их «своими». Шэн был хорош собой, как никогда, и так он был красив, так осведомлен и искушен, так непринужденно говорил и двигался, что Юань опять почувствовал себя неотесанным юнцом рядом с этим зрелым мужчиной, и ему стало неловко. Шэн заметил это и попытался исправить положение. Он, как прежде, с дружеским теплом взял Юаня за руку, и Юань почувствовал прикосновение его изящных нежных пальцев, так похожих на женские, и оно было одновременно приятным и отталкивающим, как и выражение лица Шэна. Оно казалось открытым и благодушным, но в глазах угадывалось что-то порочное, почти злое, как бывает с полностью раскрывшимся цветком, в тяжелом аромате которого уже наметилась неприятная нотка порчи. Почему это было так, Юань не знал. Он даже подумал, что ему это привиделось, но нет: пусть Шэн всегда смеялся и говорил дружелюбно и учтиво, и голос его, не высокий и не низкий, звенел ровно, как колокол, и он с большим удовольствием сплетничал, все же Юань чувствовал, что самого Шэна с ними нет, он где-то очень далеко. По своей ли воле брат вернулся домой? Однажды, воспользовавшись удобным случаем, Юань тихо спросил его:
– Шэн, тебе было жаль покидать тот большой чужеземный город?
В поисках ответа он вгляделся в лицо Шэна, однако оно оставалось гладким, золотистым и невозмутимым, как прежде, а глаза мягко сияли подобно темному нефриту. Шэн с готовностью улыбнулся и ответил:
– О нет, я и сам уже хотел возвращаться. Мне все равно, где жить.
Тогда Юань задал еще один вопрос:
– Ты писал стихи?
Шэн беспечно отозвался:
– Да, сборник моих стихов даже издали – некоторые из них ты видел, но остальные новые, я их сочинил уже после твоего отъезда… Если хочешь, подарю тебе экземпляр – напомни мне, когда соберешься домой.
Юань сказал, что был бы очень рад, на что Шэн лишь молча улыбнулся. Чуть позже Юань вновь обратился к нему с вопросом:
– Ты останешься здесь или поселишься в новой столице?
На сей раз Шэн отозвался быстро и живо, словно одно лишь это имело для него значение:
– Останусь, конечно! Я много лет прожил за границей и привык к современным удобствам. В таком неустроенном городе я жить бы не смог. Мэн успел мне кое-что рассказать о новой столице. Он-то очень гордится всеми этими новыми домами и проспектами, но на мой прямой вопрос честно ответил, что там по-прежнему нельзя мыться, как я привык, некуда пойти развлечься, нет хороших театров – словом, нет ничего, что нужно культурному человеку. Я ему сказал: «Дорогой Мэн, что же там вообще есть, в этом твоем хваленом городе?!» В ответ он чуть не испепелил меня взглядом, но ничего не сказал. Ох уж этот Мэн! Совсем не меняется.
Все это Шэн сказал на чужом языке, который он освоил в таком совершенстве, что теперь слова этого языка быстрее шли ему на ум, чем родные.
