А вот она его полюбила. Юань сам не заметил, когда узнал о ее любви, но все же он знал. Однажды они прогуливались, держась подальше друг от друга, по тихой улице вдоль канала; был вечер, смеркалось, и они собирались разойтись по домам, как вдруг он почувствовал на себе ее взгляд. Поймав этот взгляд, он увидел в нем сокровенный огонь и томление, а в следующий миг зазвучал ее голос, ее прекрасный голос, живший отдельной жизнью:
– Юань, у меня есть одна мечта, и мечта эта заветнее всех других.
Когда он робко спросил, что же это за мечта, и сердце его болезненно забилось в груди, хотя он и не думал любить эту девушку, она ответила:
– Я хочу увидеть тебя в наших рядах. Юань, ты мне как брат, и я хочу называть тебя своим товарищем. Ты нам нужен… Твой ум, твоя внутренняя сила. Мэн в подметки тебе не годится!
Юань решил, что теперь-то ему ясно, зачем она набивалась к нему в друзья, и он пришел в ярость. Они с Мэном все подстроили! Он с трудом обуздал поднимающийся в груди гнев.
И тогда ее голос вновь зазвучал в сумерках, очень мягкий и низкий, и голос этот сказал:
– Юань, есть и другая причина.
Теперь он не смел спросить, какая. Однако его охватила слабость, все тело задрожало, и он, повернувшись к ней, сдавленно произнес:
– Мне надо домой… Я обещал Ай Лан…
Не сказав больше ни слова, они оба пошли вперед, в сторону дома. Однако, расходясь, они безотчетно сделали то, чего никогда не делали прежде, и что не входило в их планы. Они на секунду взялись за руки, и от этого прикосновения что-то переменилось в душе Юаня, и он понял, что они больше не друзья, нет, не друзья, а вот кто они теперь – неизвестно.
Весь тот вечер, сидя рядом с Ай Лан, беседуя с одной девицей и танцуя с другой, он смотрел на них уже совсем иначе и дивился тому, какие девушки все разные, и ночью, лежа в постели, он тоже долго думал об этом – впервые в жизни думал о девушках. А после он задумался об одной девушке, той самой, о ее глазах, что прежде казались ему холодными, как тусклый оникс на бледной глади лица, а теперь он разглядел в них удивительную, теплую красоту. Потом он вспомнил, какой у нее приятный бархатный голос, и что богатство его не вяжется с ее холодностью и кротостью. Однако это был ее голос. Размышляя обо всем этом, Юань стал жалеть, что не набрался храбрости и не спросил ее о второй причине. Приятно было бы услышать, как этот голос назовет ему эту самую причину.
И все же Юань не любил ее. Он точно знал, что не любит ее.
Наконец он вспомнил то прикосновение: сердце его руки прижалось к сердцу ее руки, и так, ладонь в ладони, они замерли на миг во тьме неосвещенной улицы и даже не заметили рикшу, которому пришлось их объехать, громко чертыхаясь, но даже тогда они не заметили его. Было слишком темно, и Юань не видел ее глаз; она молчала, и он молчал. Кроме прикосновения, подумать было не о чем, и, когда он подумал о нем, факел в его груди вспыхнул. Что-то загорелось внутри, но что – оставалось загадкой, ведь Юань по-прежнему знал, что не любит ее.
Если бы до руки той девушки дотронулся Шэн, он только улыбнулся бы и тут же забыл об этом, потому что успел подержать за руку многих девушек; если бы ему захотелось, он мог бы стиснуть ее ладонь снова, и снова, и именно так он обычно и делал, видя, что девушка в него влюблена. Он сочинял для нее сказочку-другую или писал стих, и тем легче потом забывал о ней. Мэн тоже не стал бы долго о ней думать, поскольку среди революционеров было много девушек, и все они, и юноши, и девушки, считали своим долгом любить открыто и свободно, и называть друг друга товарищами. Мэн слышал немало разговоров и сам много говорил о том, что мужчины и женщины во всем равны и вправе любить друг друга так, как им хочется.
Однако, при всей этой внешней свободе нравов, никакой излишней свободы в их поведении не было, ибо юноши и девушки эти, как и Мэн, горели не похотью, но высокой целью, и цель эта выжгла их сердца дочиста. Мэн был чище остальных, ибо он преисполнился таким великим презрением к сластолюбию, видя слабости отца и блуждающие глаза старшего брата, что он поклялся себе никогда не предаваться любовным утехам с женщинами и не тратить попусту силы своей души и ума, ведь их можно потратить с куда большей пользой. Мэн до сих пор не прикасался к девушкам. Он мог сколько угодно разглагольствовать о свободной любви и о правах молодежи, которым брак – не указ, но сам никогда этими правами не пользовался.
