Действительно, Юань по-прежнему иногда ходил с Ай Лан на танцы, поскольку ни госпоже, ни сестре он не признавался, что стал революционером. И хотя теперь он часто ссылался на свою занятость и гораздо реже посещал увеселительные дома, чем прежде, все же иногда ему приходилось составлять компанию Ай Лан, иначе та заподозрила бы неладное, да и госпожа по-прежнему хотела, чтобы он присматривал за сестрой. Когда девушка прорыдала эти слова, он вспомнил, что позапрошлой ночью в самом деле ходил с Ай Лан на день рождения ее лучшей подруги, который проходил в большой заграничной гостинице, и он танцевал с именинницей в просторном зале с высокими стеклянными окнами, выходившими на улицу, и, конечно, девушка могла без труда отыскать его среди других гостей, ведь она знала, кого искать.
Юань окаменел и в сердцах проговорил:
– Я ходил туда с сестрой, нас пригласили на праздник! И…
Тут девушка почувствовала, как он похолодел под ее горячими ладонями, отшатнулась и закричала, разъярившись даже сильнее, чем он:
– Да, я тебя видела! Ты обнимал ее и не боялся ее трогать, а от меня шарахаешься, как от змеи! И что же, по-твоему, будет с тобой, если я расскажу остальным, что все свободное время ты проводишь в обществе наших врагов, ненавистных богачей, с которыми мы боремся? Твоя жизнь – в моих руках!
Она была права, и Юань это знал. Однако он ответил тихо и с насмешкой в голосе:
– Так-то ты хочешь завоевать мою любовь? Вот такими разговорами?
Тогда она вновь кинулась ему на грудь и, ослабев, тихо заплакала, и взяла его за руки, и силой прижала их к себе, и Юаня растрогали ее тихие слезы. Когда она наконец проговорила: «Ты завоевал мое сердце, но раз ты не хочешь моей любви, я не пойду против твоей воли. Знай, что прежде ни один мужчина не был мил моему сердцу… А теперь я бессильна и скорее предам братство, чем предам тебя… Вот как я порочна и слаба…» – Юаня охватила жалость, и он не стал убирать руки, и они стояли, обнявшись.
Наконец девушка притихла, отстранилась и отошла, вытирая слезы, и они зашагали дальше, только теперь она была печальна и молчалива. Они сделали все, что от них требовалось, и больше в тот день не разговаривали.
Однако теперь и девушка, и Юань знали, что между ними есть это нерешенное дело. И в Юане взыграло болезненное своенравие. Прежде он и не думал присматриваться к подругам Ай Лан, и все эти прелестные дочери богачей с веселыми звонкими голосками и заливистым смехом, гладкой кожей и накрашенными ногтями, в одинаковых разноцветных нарядах и с драгоценными серьгами в ушах, – все они казались ему на одно лицо. Юаню нравилось двигаться в такт музыке, а с партнершей танцевать было еще приятнее, особенно теперь, когда он преодолел свою первоначальную стыдливость.
Однако ревность девушки-революционерки заставила Юаня иначе взглянуть на тех, кто так ее возмущал, и легкий веселый нрав тех девушек стал ему мил, потому что она никогда не бывала весела, и он обнаружил особую прелесть в их беспечности и отсутствии каких-либо стремлений, кроме стремления ко всякого рода удовольствиям. Он выделил из множества девушек двух или трех, которые нравились ему больше остальных. Одна была дочерью престарелого князя, укрывшегося после падения империи в этом городе, девушка тонкая и маленькая, потрясающе пленительная в своей миниатюрности, а другая, женщина постарше, сама положила глаз на юного и свежего Юаня. Хотя она клялась, что никогда не выйдет замуж и посвятит жизнь своему делу – у нее был собственный магазин дамского платья, – кокетничать и забавляться с юношами она любила, и Юань был ей мил, и он отдавал себе в этом отчет. Ее красота, острая, как наточенный клинок, и зеркальный блеск коротких черных волос, тонким слоем краски облекавших ее голову, вызывали в нем томное, пульсирующее блаженство.
То, что он мельком задумывался об этих и некоторых других девушках, заставляло его испытывать чувство вины перед той, что его попрекала. Нрав у революционерки был переменчивый. Она то в сердцах кляла или молила его, то вела себя холодно и презрительно, и Юань, скованный по рукам и ногам этими странными «товарищескими» узами, все же не мог полюбить ее.
Как-то раз, за несколько дней до намеченной отцом свадьбы в далеком городке, он стоял один у окна и думал обо всем этом, и его охватила печаль. Глядя на городские улицы внизу, он с неприязнью вспомнил, что сегодня опять увидится с революционеркой, и мысленно воскликнул: «Я возмущаюсь, что отец лишает меня свободы, и сам же, дурак, позволяю этой девице неволить меня!» Юань был так потрясен этой мыслью, никогда не приходившей ему прежде, – действительно, он сам упускает свою свободу! – что тут же сел и принялся лихорадочно обдумывать, как ему сбежать из этой новой неволи, не менее тягостной, чем прежняя, потому что она была совсем рядом и никто о ней не знал.
