В эту каморку лестница не вела, а входом служила небольшая квадратная дыра в потолке той самой комнаты, где все они собрались. Госпожа, еще не успев отдать распоряжение, уже пододвинула стол под эту дыру, сверху водрузила стул, и Шэн, соображавший быстрее Юаня, тут же вскочил на стол, а Юань за ним.
Но ни тому, ни другому не хватило проворства. Пока они влезали наверх, входная дверь распахнулась, словно от порыва ураганного ветра, и в дом вошли восемь или десять солдат, а их начальник, посмотрев сперва на Шэна, закричал:
– Ты – Ван Юань?!
Теперь Шэн тоже побелел. Помедлив секунду, словно подбирая подходящие слова, он наконец ответил:
– Нет. Я – не он.
Тогда начальник взревел:
– Значит, вяжите второго!.. Да, теперь я вспомнил, та девушка сказала, что он высокий, смуглый и чернобровый, но губы у него мягкие и красные… Вот он!
Не вымолвив ни единого слова, Юань позволил связать себя, и никто из родственников не мог ничего поделать. Спасти его было невозможно, хотя старый дядя рыдал, трясся и причитал, а госпожа подошла к солдатам и обратилась к ним уверенным и серьезным голосом:
– Вы ошибаетесь. Этот юноша – не революционер. Я могу за него поручиться… Он прилежный, трудолюбивый парень… Мой сын… Ему нет дела до этой революции…
Однако начальник лишь грубо расхохотался, а один высокий круглолицый солдат крикнул:
– Да бросьте, матери ничего не знают о своих сыновьях! Если хочешь узнать что-то о парне, надо спросить не мать, а его подружку, и мы спросили! Подружка выдала его имя и номер этого самого дома, внешность описала! Да, она очень хорошо знала, как он выглядит… Клянусь, она успела хорошо его рассмотреть!.. И еще она сказала, что он самый ярый революционер! Да-да, поначалу она была такой смелой и задиристой, а потом притихла и через пару минут по собственной воле выдала нам его имя – без всяких пыток!
Юань увидел потрясенное лицо госпожи. Та словно не могла понять, что ей говорят. Юань молчал. Он ничего не говорил, но про себя сокрушенно думал: «Вот как быстро ее любовь превратилась в ненависть! Она не смогла привязать меня к себе любовью, зато ненавистью связала по рукам и ногам!» И он позволил солдатам себя увести.
В тот миг Юань был совершенно уверен, что умрет, и боялся смерти. Тогда все уже знали, хотя открыто об этом никто не говорил, что всех причастных к делу революции ждет один конец – смерть, а вина Юаня была доказана: девушка-революционерка назвала солдатам его имя, и это было самое верное доказательство. Но, хоть он и говорил себе, что умрет, само слово «смерть» казалось ему ненастоящим. Даже когда Юаня бросили в тюремную камеру, полную таких же молодых парней, как он сам, и он споткнулся о порог, а надзиратель крикнул ему: «Ну-ка, поднимись, а завтра тебя поднимут другие!» – даже тогда он не мог понять значения этого слова. Ругань надзирателя пронзила его сердце подобно пулям, что ждали в ружьях завтрашнего дня, однако Юань нашел в себе силы окинуть взглядом камеру и с облегчением увидел, что в ней нет ни одной женщины. Тогда он подумал: «Уж лучше умереть, чем увидеть ее здесь. Тогда она поняла бы, что меня тоже ждет смерть и что в конце концов мы с ней будем вместе!» Эта мысль служила ему утешением.
От того, как быстро все случилось, Юань невольно продолжал верить в свое чудесное избавление. Поначалу ему казалось, что его вот-вот спасут. Он верил всей душой в могущество мачехи, и чем больше он об этом думал, тем тверже становилась его вера. В первые часы он только укреплялся в этой вере, потому что смотрел по сторонам и видел, что он гораздо лучше своих сокамерников, что те беднее и глупее его и происходят из менее богатых и влиятельных семей.
Однако через некоторое время стемнело, и все они молча сидели или лежали на земляном полу в черной тишине, не осмеливаясь произнести ни слова, чтобы ненароком не выдать самих себя, и каждый узник боялся остальных, пока мог видеть во тьме хотя бы очертания их лиц, и никто не издавал ни звука – слышался лишь шорох одежды при перемене позы и иные подобные звуки.
Но вот настала ночь, и лиц больше не было видно. Темнота словно заключила каждого узника в одиночную камеру, и раздался первый тихий крик:
– Ах, мать моя!.. Бедная моя мать!..
И последовали безутешные рыдания.
Слушать их было тяжело, ибо каждому казалось, что это его самого душат слезы. В темноте прозвучал другой крик, громкий и сердитый:
– Замолчи! Что за малое дитя тут хнычет по матери? Я верен правому делу… Я убил родную мать, а мой брат убил отца, и у нас нет других родителей, кроме братства… Так ведь, брат?
И тогда из темноты отозвался другой, очень похожий голос:
– Да, я поступил так же!
И первый голос спросил его:
– А раскаиваемся ли мы?
Второй, усмехнувшись, ответил:
– Да будь у меня десяток отцов, я их всех перебил бы!
Тогда к ним примкнул, осмелев, третий голос:
– Да, так им и надо, этому старичью! Нарожали себе рабов, чтобы было кому кормить и поить их на старости лет!
Но первый, тихий голос, по-прежнему стенал: «Ах, моя мать! Бедная моя мать!» – словно его обладатель и не слышал того, о чем говорили в камере.
