Шли часы, и тьма уняла даже эти крики. Юань молчал, пока остальные разговаривали. Когда же все умолкли, потянулись бесконечные минуты изнуренной тишины, и это было невыносимо. Надежда стала понемногу покидать Юаня. Он думал, что с минуты на минуту дверь распахнется и грубый голос крикнет: «Ван Юань, выходи! Ты свободен!»
Но дверь не распахивалась.
Наконец Юань решил издать какой-нибудь звук, потому что больше не мог терпеть тишины. Он погрузился в раздумья. Против собственной воли он стал размышлять о своей жизни, и ему пришло в голову: «Если бы послушал отца, то не сидел бы здесь…» И все же он не мог сказать: «Жаль, что я его не послушал!» Нет, когда Юань пытался так думать, в нем просыпалось упрямство, и он рассуждал так: «Все же отец был неправ, что приказал мне жениться», а потом вновь сетовал: «Если бы я смог себя заставить и уступить девушке…» И тогда в нем снова поднималась гордость: «Но ведь она мне не нравилась!» Наконец ему ничего не осталось, кроме как думать о грядущем, поскольку прошлое уже свершилось и минуло, и нужно было думать о смерти.
Теперь он с нетерпением ждал хоть какого-нибудь звука из темноты, пусть даже плача того несчастного о матери. Однако в камере не раздавалось ни шороха, и не потому, что люди спали. Нет, тьма была живая, ждущая и бодрствующая, полная ужаса и тишины. Поначалу Юань не испытывал страха. Однако постепенно страх появился. Смерть, казавшаяся до сих пор чем-то далеким, стала настоящей. Юань вдруг задумался, как именно его казнят – расстреляют или обезглавят. Ворота многих городов внутри страны, читал он, нынче украшают головами молодых мужчин и девушек, которых не успели вызволить из тюрьмы армии мятежников. Юань воочию увидел собственную голову на воротах, а потом ему пришла утешительная мысль: «Нет, в этом городе с заграничными порядками нас наверняка расстреляют», и он горько посмеялся над тем, что его беспокоят такие пустяки – оставят ему, мертвому, голову на плечах или нет.
Так он страдал много часов, скорчившись в углу и подтянув колени к самому подбородку, когда дверь в камеру вдруг распахнулась и в камеру упал серый рассветный луч. Он выхватил из темноты мешанину тел, похожих на клубок червей, и от света они зашевелились, но, прежде чем кто-либо успел встать, голос проревел:
– Все на выход!
В камеру вошли солдаты, и, работая штыками, начали выталкивать узников из камеры, а тот парень, очнувшись, снова завыл: «Ах, моя мать!.. Бедная моя мать!» – и не умолк даже тогда, когда солдат ударил его по голове прикладом ружья, ибо повторение этих слов стало для него таким же непроизвольным действием, как дыхание, и он не мог остановиться, и сам вынужден был это терпеть.
Когда все они, шатаясь, стали молча выходить из камеры под стенания этого парня, один солдат поднял фонарь и принялся разглядывать лицо каждого узника. Юань шел последним, и вот ему в глаза ударил яркий свет фонаря. Проведя всю ночь в кромешной тьме, Юань ненадолго ослеп, и в этот миг слепоты его втолкнули обратно в камеру, и он шлепнулся на утоптанный земляной пол. Тут же дверь заперли, и он опять остался в темноте, один-одинешенек, зато живой.
Так повторялось три раза. Днем камера заново наполнялась молодыми людьми, и той ночью и двумя ночами после Юань их слушал – одни молчали, другие бранились, третьи всхлипывали и что-то кричали, сходя с ума. Три рассвета увидел Юань, и трижды его заталкивали одного обратно в камеру, и запирали за ним дверь. Еды не давали, как и возможности что-то сказать или спросить.
На первое такое утро в его груди, конечно, вспыхнула надежда. На второе надежда почти угасла, а на третий день Юань так ослаб без еды и питья, что ему было почти безразлично, выживет он или умрет. В тот третий день он едва смог подняться, и язык у него во рту распух и высох. Однако солдат кричал на него и тыкал ему в спину штыком, и, когда Юань вцепился руками в дверной косяк, ему в глаза вновь ударил свет от фонаря. Но на сей раз его не швырнули обратно в камеру, вместо этого солдат удержал его, и, когда все остальные ушли на верную смерть и стихло в коридоре эхо их шагов, солдат повел Юаня по другому узкому проходу к небольшой зарешеченной двери в стене, открыл ее, вытолкал Юаня вон и задвинул засов.
Юань оказался в узком переулке из тех, что тянутся по внутренним, потаенным кварталам любого большого города. Брезжил рассвет, и в переулке было еще темно и безлюдно, и Юань, несмотря на туман в голове, осознал, что свободен, что его каким-то чудом освободили.
Когда он стал вертеть головой, раздумывая, сможет ли побежать, из сумрака показались двое. Юань тотчас прильнул к двери, но потом увидел, что один из этих двоих – еще дитя, высокая девочка, и она подбежала к нему, присмотрелась, и он увидел ее глаза, очень большие, черные, пылающие, и девочка лихорадочно зашептала:
– Это он… Вот он! Вот он!
