В полдень он вместе со множеством других студентов обедал в зале, предназначенном специально для этой цели. А днем, если не работал в поле или с преподавателем, Юань занимался своим любимым делом: шел в большой зал с книгами и часами сидел там, читал и записывал мысли, которые того стоили, и о многом думал. За это время он вынужден был признать, что западные люди – вовсе не дикари, как обзывал их Мэн, и что при всей грубости простого народа на Западе живет много ученых, сведущих в самых разных науках. Множество раз Юань слышал, как его соотечественники в этой чужой стране говорят, будто бы чужеземцам поистине нет равных в знании материального, зато в искусствах – то есть в том, чем живет человеческая душа, – они смыслят мало. Однако теперь, глядя на эти огромные залы, полные философских трактатов, поэтических сборников и книг по искусству, Юань невольно задался вопросом, так ли уж велик его собственный народ в этом отношении, хотя, конечно, он скорее умер бы, нежели произнес эту мысль вслух в чужом краю. Он даже нашел переводы на западные языки высказываний древних и современных мудрецов его народа и книги об искусстве Востока, и все эти огромные знания сперва привели его в ужас, и он стал отчасти завидовать западным людям, обладающим такими богатствами, а отчасти ненавидеть их, и ему было очень неприятно сознавать, что у него на родине простолюдины часто не умеют даже написать собственного имени, а их жены – и подавно.
С тех пор, как Юань прибыл в этот чужой край, он разрывался между двумя противоречивыми чувствами. По пути сюда, на борту корабля, когда к нему вернулись силы, он был рад, что снова может жить. И, радуясь жизни, он научился у Шэна получать удовольствие от путешествия и от новых зрелищ, что встречались им по пути, и от величия других стран. Словом, на новые берега Юань сошел исполненный предвкушения, как дитя перед спектаклем, готовясь радоваться и наслаждаться увиденным.
И поначалу все его радовало. Когда он впервые очутился в большом портовом городе на западном берегу, ему показалось, будто все здесь в самом деле так чудесно и удивительно, как рассказывают. Дома были даже выше, чем он слыхал, улицы были мощеные, как дворы в его стране, и такие чистые, что на них можно было сесть или лечь и не замарать одежды. И все люди казались поразительно чистыми. Белизна их кожи и чистота одежд радовали глаз, и каждый встречный был богат и сыт, и Юань пришел в восторг от увиденного, ведь нищие здесь не сновали среди богатых. Богатые могли спокойно гулять по улицам, не отбиваясь от назойливой бедноты, просящей милостыню. В такой стране можно было с чистой совестью наслаждаться жизнью, ибо у всех всего было в достатке, и есть с удовольствием, ибо так ели все.
В те первые дни Юань и Шэн невольно пускали слезу, видя кругом столько красоты. Ибо эти люди жили во дворцах – по крайней мере, невиданные высокие дома казались юношам дворцам. Вдали от лавок и магазинов улицы были широки и тенисты, и семьям не нужно было обносить свои жилища высокими стенами: зеленая лужайка одного дома плавно переходила в соседскую, и Юань с Шэном не могли не дивиться такому укладу, поскольку им казалось, что все соседи здесь безгранично доверяют друг другу и оттого не закрываются от воров и зевак.
Словом, поначалу город показался им образцом совершенства. Столь отчетливо вырисовывались на фоне металлического голубого неба огромные прямоугольные дома, что они казались величественными храмами, однако внутри не было богов. А между ними на огромной скорости носились тысячи тысяч повозок, в которых сидели богачи со своими женами – впрочем, даже те, кто передвигался по городу пешком, казалось, делали это для удовольствия, а не по нужде. Юань ошарашенно сказал Шэну: «Наверное, что-то стряслось, раз столько людей куда-то спешат на такой скорости». Однако шли часы, и Юань с Шэном заметили, что многие горожане жизнерадостны и часто смеются, а их пронзительная стрекочущая речь кажется скорее веселой, нежели скорбной, и нигде ничего страшного не происходит, а ходят они так просто потому, что любят все делать быстро. Таков их нрав.
И действительно, в самом здешнем воздухе и солнечном свете обреталась некая странная сила. Если на родине Юаня воздух часто бывал убаюкивающим и мягким, так что летом волей-неволей приходилось долго спать, а зимой хотелось забиться в тесное теплое местечко и погрузиться в спячку, в этой новой стране ветра и солнце были полны дикого задора, и Юань с Шэном невольно ускоряли шаг, и в струящемся свете люди порхали подобно сияющим пылинкам в солнечном луче.
