После того случая Юань возгордился еще сильней. Он говорил себе, что эти белокожие мужчины и женщины – самая похотливая и распутная раса на свете, и думать они способны только о всяком непотребстве. Когда он так подумал, перед глазами тотчас вспыхнули сотни картин из театров, куда любила ходить молодежь, и огромные щиты с изображениями товаров, которыми были украшены все большие дороги, и везде, везде были полуобнаженные женщины. Не проходит и вечера, с горечью подумал он, когда бы я не застал по дороге домой непотребного зрелища: в каждом темном углу какой-нибудь мужчина непременно тискает женщину, и они трогают друг дружку самым бесстыжим образом. И такое происходит по всему городу! Юаню стало тошно от всего этого, и внутри у него все сжалось от гордого презрения к этому сраму.
С тех пор он стал избегать Джима. Заслышав в доме его голос, он молча поднимался к себе в комнату, садился за учебники и, если Джим позднее к нему заглядывал, беседовал с ним подчеркнуто вежливо, а делал он это очень часто – по непонятной Юаню причине чувства Джима к девушке ничуть не мешали дружбе, и он по-прежнему радовался встречам с Юанем, будто не замечая его отстраненности и холодной молчаливости. Впрочем, иногда Юань действительно забывал о девице и, разговорившись, даже позволял себе шутить и смеяться. Но он никогда не выходил к Джиму и ждал, когда тот придет сам. О прежних прогулках не могло быть и речи. Юань тихо говорил себе: «Я всегда здесь, если понадоблюсь ему. Мое отношение к нему ничуть не изменилось. Если он захочет встретиться, он знает, где меня искать». Но, что бы он ни говорил, все изменилось. Юань снова был одинок.
Чтобы чем-то себя развлечь, он стал подмечать все, что ему не нравилось в этом городе и университете, и каждый пустяк подобно мечу резал по живому его сердце. Он прислушивался к уличной болтовне на чужом наречии и дивился грубости голосов и слов – они были совсем непохожи на его родной язык, плавный и текучий, как быстрая река. Порой он раньше преподавателя замечал, что какой-нибудь студент ловит ворон или говорит с запинкой, и тогда он с особым рвением и осторожностью готовил собственный доклад, чтобы выступить безукоризненно, пусть и на чужом языке. Он учился лучше остальных и говорил безупречно – ради своей страны.
Сам того не замечая, он стал презирать этот народ, потому что хотел его презирать, и все же он не мог не завидовать их легкости, богатству, и жирной земле, и высоким домам, и множеству изобретений, и всему, что они смогли узнать о магии воздуха, ветра, воды и молний. Однако это же восхищение мудростью и многими знаниями усиливало его ненависть. Какими коварными путями они сумели пробраться в этот могучий край, и как они могут быть настолько уверены в своем могуществе, даже не догадываясь о его лютой ненависти к ним? Однажды он сидел в библиотеке, изучая замечательную книгу, в которой рассказывалось о способе предсказать развитие растения на несколько поколений вперед – еще до того, как семя будет помещено в почву, – потому что ученые досконально изучили законы их роста. Это настолько не укладывалось у Юаня в голове и настолько превосходило знания простого обывателя, что Юаню оставалось лишь воскликнуть с горечью и затаенным восхищением в сердце: «Мой народ все эти века спал в кровати, задернув полог, думая, что за окном ночь и весь остальной мир спит. Но солнце взошло давным-давно, и эти чужестранцы не спали, а трудились… Удастся ли нам когда-нибудь наверстать упущенное за эти годы?»
Так Юань все шесть лет то и дело впадал в отчаяние, и на этом отчаянии выросло и окрепло то, что было заложено еще Тигром. Юань решил всей душой отдаться делу служения родине и через некоторое время вовсе забыл, что он – это он. Юань ходил среди чужеземцев, и разговаривал с ними, и считал себя при этом не отдельно взятым Ваном Юанем, а целым народом или, по меньшей мере, человеком, отстаивающим честь всего своего народа на этой чужой земле.
Лишь рядом с Шэном он вспоминал, что еще молод и может жить не одним только служением. За те шесть лет Шэн ни разу не покидал большого города, в котором решил остановиться. Он говорил: «А зачем мне отсюда уезжать? Здесь всего вдоволь, а столько знаний я и за всю жизнь не усвою! Лучше хорошенько узнать один этот город, чем помаленьку узнавать другие. Если я пойму его, то пойму и весь народ, потому что здесь живут те, кто говорит от имени целого народа».
И вот, поскольку Шэн наотрез отказывался куда-либо выезжать, но все же хотел видеться с Юанем, тот каждое лето поддавался на его изящные, игривые письма с уговорами и приезжал на все каникулы к нему, и спал в крошечной гостиной Шэна, и сидел с гостями, и слушал беседы, которые часто там велись, и порой сам вставлял пару фраз, хотя по большей части молчал, ибо Шэн вскоре понял, какой затворнической и ограниченной жизнью жил Юань, и прямо говорил брату, что он о нем думает.
С нехарактерной для него резкостью Шэн сообщал Юаню все, что тому следовало видеть и знать. Он говорил так:
