Она была певицей в мюзик-холле – не певичкой из кафе, но и не великой дивой, какой себя мнила. Жила она одна, в большом доме, где под одной крышей помещалось множество отдельных маленьких жилищ. Комнаты, в которых жила певица, были тихими и темными. Даже если снаружи ярко светило солнце, сюда оно не попадало. В высоких бронзовых подсвечниках горели свечи. В плотном воздухе стоял тяжелый запах благовоний. На всех стульях лежали мягкие подушки, а вдоль дальней стены тянулся огромный диван. На нем возлежала высокая, тонкая, светловолосая женщина, возраст которой остался для Юаня загадкой. Увидев Шэна, она взмахнула мундштуком, который держала в руке, и воскликнула:
– Шэн, милый, как давно я тебя не видела!
Когда Шэн без всякого стеснения уселся рядом с ней на диван, словно делал это множество раз, она закричала опять – странным, низким, неженским голосом:
– Эта твоя чудная вещица… «Колокол на храме»… Я как раз закончила песню! Уже хотела тебе звонить…
Шэн сказал:
– А это мой двоюродный брат Юань.
Женщина едва взглянула на Юаня и уже поднималась навстречу Шэну, небрежно скидывая ноги с дивана, как ребенок. Не вынимая мундштука изо рта, она лишь бросила ему пару слов: «А, здравствуй, Юань» и тут же подошла к своему музыкальному инструменту. Там она все-таки вынула мундштук, отложила его в сторону и медленно заскользила пальцами от одной россыпи нот – низких и неспешных, каких Юань прежде не слышал – к другой. Затем она запела, и ее пение было таким же глубоким и низким, как музыка, что лилась из-под ее рук, а чуть дрожащий голос был полон страсти.
Стихи, которые она пела, были короткими, Шэн написал их еще дома, на родине, но от музыки они странно преобразились. Стихи у Шэна получались легкими и гибкими, как бледные тени стеблей бамбука на залитой лунным светом дорожке вокруг храма. Однако эта чужеземка наполнила милые, легкие слова особой страстью, так что тени бамбука стали резкими и черными, а лунный свет – жарким. И Юаню стало не по себе от этих звуков, потому что музыкальное обрамление получилось слишком тяжелым для картинки, которую рисовали слова. Как и сама исполнительница. В каждом ее движении читался тайный, мрачный посыл, каждое слово и каждый взгляд имели двойное дно.
Внезапно Юань понял, что она ему не нравится. И комната, в которой она жила, тоже ему не нравилась. Ему не нравились ее слишком темные глаза и слишком светлые волосы, и то, что она без конца называла Шэна «милым», и как она расхаживала по комнате, то и дело трогая Шэна за плечи, и как она подошла к нему близко-близко, чтобы показать ноты, и склонилась к нему, и один раз даже прижалась щекой к его волосам, и проворковала небрежно-томным голосом:
– Ты ведь не красишь волосы, милый? Они всегда так сияют…
И Юань, сидевший в полном молчании, ощутил, как грудь теснит некая ярость, здоровое и правильное отвращение, переданное ему дедом и отцом, простое знание, что все в этой женщине – ее поведение, внешность, слова, – непотребно. Он ждал, что Шэн оттолкнет ее, пусть мягко и учтиво, но оттолкнет. Однако Шэн не стал этого делать. В самом деле, он не прикасался к ней, и не отвечал на ее ласковые слова подобными словами, и не протягивал руки навстречу ее рукам. Однако он принимал ее слова и ласки. Когда она будто невзначай накрывала его ладонь своей ладонью, Шэн не убирал ее и не отстранялся, как того хотелось Юаню. Когда она заглядывала ему в глаза, он не отводил взгляда и смотрел пусть с насмешкой, но принимая всю ее наглую откровенную лесть, и Юаню было невыносимо это видеть. Он сидел недвижно и мрачно, как истукан, делая вид, что ничего не видит и не слышит, пока Шэн наконец не поднялся, собираясь уходить. И даже тогда эта женщина схватила его руку обеими руками и стала уговаривать Шэна прийти на какой-то званый ужин, который она устраивает:
– Милый, я хочу тобою похвастаться… Твои стихи – это нечто… Ты сам – нечто… Обожаю Восток! И песни получились недурные, так ведь? Хочу, чтобы люди это услышали… Нет, народу соберется немного… Несколько поэтов да русская балерина… Милый, мне только что пришла идея! Она могла бы станцевать под нашу музыку! Что-нибудь восточное… Под твои стихи можно дивно танцевать… Давай попробуем!
Так она продолжала уговаривать Шэна, и тот наконец взял ее руки в свои, опустил их ей на колени и пообещал прийти, с явной неохотой, однако Юань видел, что неохота эта напускная.
Когда они наконец отделались от певицы, Юань перевел дух и с радостью подставил лицо солнцу. Братья молчали; Юань боялся обидеть Шэна своими рассуждениями, а Шэн был погружен в собственные раздумья, и на его губах играла легкая улыбка. Наконец Юань осторожно произнес, испытывая Шэна:
– Никогда не слышал, чтобы с языка женщины срывались такие слова. Я таких слов и не знаю толком. Она в самом деле так сильно тебя любит?
Шэн засмеялся и ответил:
– Эти слова ничего не значат. Она так говорит со всеми мужчинами – у некоторых женщин так заведено. А музыка получилась неплохая. Она поймала мое настроение.
