Эти слова, хорошо известные Юаню, Мэри произнесла округлым, ясным и чистым голосом. Видно было, что она хорошо понимает их и они ей по душе, потому что лицо ее стало серьезным, а взгляд – загадочным, как у человека, который вновь наслаждается уже познанной им красотой. Родители слушали дочь с благоговением и гордостью, а потом отец повернулся к Юаню, словно с большим трудом заключая свои чувства в вежливые и сдержанные слова, и сказал:
– Видишь, как умна и мудра моя дочь? Встречал ты когда-нибудь такую, как она?
Юань не мог не выразить в ответ своего восхищения, и с тех пор, когда девушка заговаривала, он почтительно слушал и чувствовал в ней родственную душу. Из ее уст даже самый незначительный пустяк звучал хорошо и уместно, и Юаню казалось, что на ее месте он выразился бы точно так же.
Да, Юань в самом деле очень быстро почувствовал себя среди этих людей как дома и почти забыл, что они – чужеземцы, однако по временам все же ощущал некую странность, некую чуждость, которую не мог понять. Когда все перешли в комнату поменьше и заняли места за накрытым овальным столом, Юань взял в руки ложку и собрался приступить к еде. Однако он увидел, что другие медлят: старый учитель склонил голову, и остальные последовали его примеру, но не Юань. Тот не понимал, что происходит, и переводил удивленный взгляд с одного на другого, пока старый учитель вдруг не обратился вслух к некоему незримому богу. Он говорил немного, зато с большим чувством, вроде бы благодаря этого бога за дары. Затем все без дальнейших церемоний приступили к еде, и Юань не стал расспрашивать их, что это значит, но принимал живое участие в разговоре.
И все же после, когда они с учителем сидели в сумерках вдвоем на просторной веранде, Юань не сдержал любопытства и спросил, что это было, дабы в следующий раз поступить так, как велит местный обычай. Старый учитель некоторое время молчал, покуривая трубку и умиротворенно глядя на тенистую улицу. Наконец он взял трубку в ладонь и сказал:
– Юань, я уже не раз думал о том, как лучше заговорить с тобой о религии твоего народа. То, что ты сейчас видел – религиозный обряд. Так мы благодарим Господа за пищу на нашем столе. Кажется, что ритуал этот не очень важен, но в то же время он есть символ самого важного, что есть в нашей жизни, – веры в Бога. Помнишь, как ты говорил о богатстве и могуществе нашего народа? Я убежден, что это – плод нашей веры. Я не знаю, во что веришь ты, Юань, но мне пришлось бы предать свои убеждения, если бы я позволил тебе жить здесь, посещать мои занятия и, надеюсь, мой дом, не рассказав тебе сперва о своей вере.
Пока старый учитель это говорил, на веранду вышли женщины. Мать села в кресло, которое слегка покачивалось под ней, словно на него дул ветер. Там она сидела и слушала мужа с мягкой улыбкой одобрения на лице, а когда тот ненадолго прервал свой рассказ о богах и загадках богов, обретающих человеческую плоть, она воскликнула кротко, но с чувством:
– Ах, мистер Ван, с тех пор, как доктор Уилсон рассказал мне о ваших успехах в учебе, о том, как вы пишете, я сразу подумала, что вы должны обратиться в христианство! Какое благо вы принесли бы родной стране, если бы смогли преуспеть здесь, принять учение Христа и вернуться домой с благой вестью!
Все это глубоко поразило Юаня, ибо ему было неведомо значение этих слов, но из вежливости он улыбнулся, опустил голову в коротком поклоне и уже хотел заговорить, как вдруг раздался голос Мэри, резкий и холодный, как металл, и в нем звучали новые ноты, каких Юань прежде не слышал в голосе этой девушки. Она сидела не в кресле, а на верхней ступеньке крыльца, и все это время прилежно слушала отца, уперев подбородок в сложенные ладони. И тут сумерки огласил ее голос – странный, нетерпеливый, режущий подобно ножу:
– Не пойти ли нам в дом, отец? В креслах сидеть удобнее… И дома светло.
На это ее отец ответил в некотором удивлении:
– Конечно, Мэри, пойдем, если тебе так хочется. Но ты же любишь сидеть здесь по вечерам. После ужина мы всегда выходим…
Девушка с некоторым своеволием возразила:
– Да, но сегодня мне хочется света, отец.
– Как пожелаешь, дорогая, – отозвался старый учитель, медленно поднялся, и все вернулись в дом.
