– Разве можно им не восхищаться? Мне, признаюсь, было непросто отказаться от детской веры в то, чему он меня учил. Но я была честна – с ним я могу быть честна, – и мы говорили об этом снова и снова. С матерью было не поговорить… Она сразу кидалась в слезы. А вот отец готов был выслушать любые мои соображения… И мы разговаривали… Он уважал мой отказ от веры… А я всегда уважала его веру, с каждым годом все больше. Мы беседовали, рассуждали, и всякий раз упирались в одну точку – ту, где заканчивается интеллект и начинается безоговорочная вера, вера без понимания. Вот там наши пути расходились. Он мог сделать этот рывок к слепой, безграничной вере, а я нет. Мое поколение на это неспособно.
Внезапно она энергично встала и, подобрав полено, бросила его в груду углей. Из черного очага вырвался сноп искр, и пламя вновь разгорелось, и Мэри с новой силой засияла в его свете. Она повернулась к Юаню и, возвышаясь над ним, прислонилась к каминной полке. Серьезным тоном, но с легкой улыбкой в уголках губ она проговорила:
– Пожалуй, это все, что я хотела вам сказать. Имейте в виду, я не верю в бога. Когда мои родители вновь сделают попытку повлиять на вас, помните, что они принадлежат к другому поколению, не моему… не нашему с вами.
Юань тоже поднялся. Его переполняла благодарность; пока он раздумывал, как лучше ее выразить, слова сами хлынули из него, и он сказал вовсе не то, что собирался:
– Мне бы очень хотелось, – медленно произнес он, – поговорить с вами на родном языке. Ибо ваш язык дается мне не так легко и естественно. С вами я забываю, что мы люди разных национальностей. Впервые с тех пор, как я приехал в вашу страну, я испытываю это чувство – что могу обратиться к разуму человека напрямую, без барьеров.
Он сказал это искренне и просто, и она ответила ему по-детски прямым взглядом – их глаза теперь были на одном уровне, – и произнесла тихо, но очень тепло:
– Будем друзьями, Юань?
И Юань ответил, не без стеснения и так, будто ставил ногу на незнакомый берег, не зная, куда наступает и что его там ждет, но отдавая себе отчет, что надо двигаться дальше:
– Если тебе так будет угодно… – И, все еще глядя на нее, он добавил очень тихо и робко: – …Мэри.
Тогда она улыбнулась – быстрой, сверкающей, игривой улыбкой, – принимая его слова и в то же время подводя черту под их разговором, как бы говоря: «На сегодня сказано достаточно». Потом они еще немного побеседовали о книгах и других мелочах, пока не услышали на крыльце шаги. Тогда Мэри сказала:
– А вот и они… драгоценные мои. Ходили на молитвенное собрание… каждую среду ходят.
Она быстро подошла к двери, открыла ее и приветствовала пожилых родителей, лица у которых были свежи и румяны от прохладного осеннего воздуха. Вскоре они все подошли к огню, и Юань сильнее, чем когда-либо, почувствовал себя одним из них, и они уговорили его снова сесть и побыть с ними, пока Мэри ходила в кухню за фруктами и горячим молоком, которое они любили пить перед сном. И Юань, хоть и терпеть не мог молока, все же взял чашку и отпил из нее немного, чтобы почувствовать еще большее единение с Уилсонами. Тут Мэри заметила, как ему неприятно молоко, засмеялась и воскликнула:
– Ах, как же я могла забыть?!
Потом она заварила чайник чаю, налила Юаню, и они еще немного посмеялись над этим недоразумением.
Однако больше всего Юаню запомнилось вот что. Когда в разговоре случилась небольшая заминка, мать Мэри со вздохом произнесла:
– Мэри, милая, как жаль, что ты сегодня не пошла с нами. Хорошее было собрание. Мне кажется, доктор Джонс так замечательно говорил… правда, Генри?.. О вере, силы которой достаточно, чтобы помочь нам справиться с самыми суровыми испытаниями. – Тут она ласково обратилась к Юаню: – Вам, должно быть, часто бывает одиноко, мистер Ван. Я часто думаю о том, как тяжело вам живется вдали от любимых родителей, и им тоже приходится нелегко без вас. Если вам захочется, приходите к нам по средам – будем вместе ужинать и ходить на собрания в церковь.
Юань, почувствовав ее доброту, ответил лишь: «Спасибо», и в этот миг его взгляд упал на Мэри. Та сидела на стуле совсем рядом и глядела на него снизу вверх. В ее глазах и на лице он увидел понимание и в тоже время умиленную смешинку – умиление предназначалось матери, а понимание – Юаню, и этот взгляд стал мостиком между двумя молодыми людьми, на котором они стояли совершенно одни.
