С тех пор Юань жил с ощущением, что владеет несметными тайными сокровищами. Народ этой страны больше не был так безгранично чужд ему, а его обычаи и порядки больше не казались такими странными. Очень часто он забывал о своей ненависти и почти не замечал косых взглядов в свой адрес. У него появилась новая дверь в эту страну – помимо парадного входа с улицы, – через которую он мог свободно входить и выходить в любую минуту, зная, что ему будут рады. Гостиная с ветхой коричневой мебелью стала его домом в этом чужом краю. Если прежде он считал свое одиночество великим благом и стремился к нему, то теперь к нему пришло новое осознание: одиночество радует лишь тогда, когда избавляет человека от нежеланного и неприятного общества, а когда рядом появляются люди приятные и любимые, одиночество уже не приносит радости. Здесь, в этой гостиной, Юань обрел желанное общество – причем не только людей.
Например, ему было желанно общество потрепанных книг, стоявших сиротливо и безмолвно на полках книжных шкафов. Однако, стоило Юаню оказаться в гостиной Уилсонов одному и взять в руки какой-нибудь томик, он вдруг понимал, что к нему обращаются, притом громко и отчетливо. Ибо здесь книги говорили с ним яснее, чем где бы то ни было: сама комната была наполнена гостеприимной и ученой тишиной.
Еще он часто оказывался здесь в желанном обществе своего старого учителя. Здесь его красота открывалась ему полнее и глубже, чем в аудитории или даже в полях. Старик вел очень простой, почти детский образ жизни – сын фермера, затем студент, затем преподаватель, – и так мало знал о мире, словно и вовсе в нем не жил. Зато он обретался в двух других мирах – разума и души, – и Юань, исследуя эти миры и задавая о них множество вопросов, подолгу сидел и слушал речи старого учителя, рассказывавшего о своих знаниях и верованиях. Просторы его разума были обширны, разнообразны и не ограничены ни временем, ни пространством, и здесь было возможно все, что только бывает в мире людском и божьем. Простой детский разум его не знал границ между истинным и волшебным. Однако простота эта была настолько наполнена мудростью, что Юань не мог не любоваться ею и не предаваться тревожным раздумьям об узости и ограниченности собственного понимания. Однажды, в очередной раз погрузившись в такие раздумья, он сказал Мэри, которая вошла в гостиную и обнаружила его там в одиночестве и печали:
– Твой отец почти убедил меня принять христианство!
Та ответила:
– Так он и всех нас почти убеждает! Но именно «почти». Скоро ты наткнешься на преграду, Юань. Наши умы отличаются от его ума, они менее просты, более изощренны и пытливы.
Она говорила так спокойно и уверенно, что, объединившись с нею, Юань почувствовал, как его оттаскивают от края пропасти, к которому его влекло против воли – и вместе с тем добровольно, потому что он любил старика. Но Мэри всякий раз уводила его от края.
Если дом Уилсонов стал для Юаня воротами в новый мир, то эта девушка была дверью, ведущей в самое его сердце. От нее он узнал очень многое. Она поведала ему об истории своего народа, как они пришли на берега этой земли – посланцы едва ли не всех существующих на свете племен и народов, – и как с помощью силы, коварства, насилия и войн они отобрали землю у ее прежних владельцев и присвоили ее себе. Юань слушал, как в детстве слушал истории о Троецарствии. Затем Мэри рассказала, как ее далекие предки отчаянно и смело пробирались к дальним берегам, и, пока она говорила – то в гостиной у огня, то в осеннем лесу, где с деревьев, готовящихся к зиме, уже облетела листва, – Юань чувствовал в этой нежной и мягкой девушке внутреннюю твердость, что была у нее в крови. Взгляд ее сияющих глаз подчас становился дерзок и холоден, а подбородок под прямыми губами тверд и остер; она распалялась, с великой гордостью рассказывая о своем народе, и Юань невольно робел перед нею.
И была во всем этом одна странность: в такие минуты он чувствовал в ней неведомую, почти мужскую силу, а в себе – мягкость и податливость, не вполне свойственные мужчине. Казалось, вместе они образовывали мужчину и женщину, но качества эти в них перемешались, и до конца неясно было, кто из них мужчина, а кто женщина. И порой во взгляде Мэри он различал такую властность, словно она и сама чувствовала свое превосходство над ним, и он внутренне сжимался, покуда она не меняла взгляд. Хоть Юань и находил Мэри красивой, и тело ее казалось ему легким, упругим и прямым, как стрела, и его бесконечно поражал ее бойкий и цепкий ум, все же плоть его никогда не стремилась к ее плоти, и он не видел в ней женщины, которую хотел бы ласкать и любить, ибо что-то в ней отпугивало его и сдерживало его растущие чувства.
