Все это Юань слушал, и слова священнослужителя с добрым лицом казались ему добрыми и безобидными. Тот призывал своих соотечественников к доброте, воздержанию и послушанию – словом, говорил все то, что говорят священники по всему миру.
Закончив, он велел собравшимся склонить головы, а сам в это время вознес молитву богу. И вновь Юань осмотрелся, гадая, что ему делать, и вновь увидел, что пожилой учитель с женой благоговейно склонились в молитве, а молодая женщина рядом с ним сидит, гордо вскинув голову, и потому он тоже не склонился. Он смотрел во все глаза и ждал, что священник вот-вот покажет прихожанам какой-нибудь образ, поскольку люди, склонившие головы, готовы были поклоняться богу. Но священник ничего не показывал, никаких богов Юань не увидел, и через некоторое время, когда священник закончил речь, люди зашевелились, встали и разошлись по домам, и Юань тоже вернулся к себе домой, ничего не поняв из увиденного и услышанного. Яснее всего у него перед глазами стоял образ гордой девушки, отказавшейся склонить голову перед богом.
Однако благодаря тому дню жизнь Юаня приняла новый оборот. Как-то раз он вернулся домой с поля, на котором сеял озимую пшеницу в ряды различной глубины, чтобы потом сравнить результаты, и увидел на столе письмо. Письма были большой редкостью в жизни Юаня на этой чужой земле. Раз в три месяца он находил на столе письмо от отца. Начертанные на бумаге иероглифы всякий раз складывались в одно и то же послание: Тигр поживает хорошо, но до весны будет отдыхать, а уж потом отправится в очередной военный поход. Юаню следует прилежно учиться всему, что он желает узнать, а потом без промедлений возвращаться домой, как только выйдет срок его обучения, поскольку он – его единственный сын и наследник. Еще Юаню иногда приходили письма от госпожи, матери Ай Лан, – спокойные и добрые письма о ее делах и заботах, о том, что Ай Лан пора выходить замуж, и та уже трижды была обещана, причем всякий раз выбирала жениха сама, но потом своевольно разрывала помолвку. Своеволие Ай Лан вызывало у Юаня легкую улыбку; после таких рассказов госпожа всегда добавляла, как бы себе в утешение: «Зато на Мэй Лин можно положиться. Я взяла ее к нам в дом, и она учится всему так охотно, и делает все так хорошо, и наполнена таким естественным чувством правильности, что порой я вижу родную дочь в ней, а не в Ай Лан».
Вот таких писем Юань мог ждать, да еще раз или два ему приходили послания от Ай Лан – на родном языке вперемешку с иностранным, полные своевольных намеков, игривых угроз, требований привезти ей ту или иную западную безделушку, а желательно и западную невестку. Шэн писал очень редко, и рассчитывать на его письма не приходилось. Юань с грустью сознавал, что его жизнь была наполнена всем, чем должна быть наполнена жизнь молодого человека с красивым телом и умением красиво говорить, которого иностранное происхождение делало лишь еще более привлекательным в глазах тех горожан, что неустанно и всюду искали новых и необычных впечатлений.
Однако это письмо было другим. Белый прямоугольный конверт лежал на столе, и на нем было отчетливо выведено черным имя Юаня. Юань открыл письмо, оно оказалось от Мэри Уилсон. Вот оно, ее имя, крупными и ровными буквами внизу, написанное энергичной и умелой рукой – совсем не похоже на хозяйкины каракули, которыми та ежемесячно подписывала счета. В письме Мэри просила Юаня прийти к ней домой по особому поводу в любой удобный час, поскольку той, что пишет эти строки, нет покоя со дня, когда они вместе ходили в церковь, и она должна сказать Юаню нечто, оставшееся невысказанным тогда, и освободиться наконец от этого бремени.
Юань в великом замешательстве надел свой лучший темный костюм, смыл с тела следы земли и в тот же вечер, сразу после ужина отправился к Уилсонам. Когда он уходил, хозяйка крикнула ему вслед, что днем оставила у него на столе письмо от одной леди: уж не к ней ли он намылился? Вся компания дружно загоготала, и громче всех смеялась юная хозяйкина дочь. Юань промолчал. Его разозлило, что грубый смех связан с именем Мэри Уилсон – она слишком благородна, чтобы такие люди его поминали. В сердце Юаня вспыхнул гнев на этих людей, и он дал себе зарок, что никто впредь даже не услышит от него ее имени. Ему было горько, что, идя к ней, он вынужден вспоминать чужие гадкие взгляды и смех.
Однако воспоминание отказывалось его покидать. Оно смущало его, и оттого, когда Мэри открыла ему дверь, Юань был холоден, застенчив и не стал пожимать тепло протянутую ему руку, сделав вид, что не заметил ее, так противен ему был грубый смех тех людей. Холодность Юаня не ускользнула от внимания Мэри. Свет ее лица тотчас угас, она спрятала мягкую улыбку, которой хотела его встретить и тихим сдержанным голосом пригласила Юаня в дом.
Когда он вошел, обстановка в доме вновь показалась ему теплой и задушевной, как в первый вечер, и все вокруг освещало горевшее в очаге пламя. Старые глубокие кресла так и звали присесть в них, маня неподвижностью и пустотой.
