Братья сперва опешили и недоуменно уставились на Юаня, после чего сперва один, а потом и второй разразились смехом, и старший произнес с особым выговором, поскольку они с Юанем по-разному говорили на любых иностранных языках:
– Что ж, оставим защиту чести нашей страны тебе, старший брат! Твоего достоинства хватит на миллион наших соотечественников!
И они опять покатились со смеху. Юаню было тошно смотреть на их толстые губы, маленькие веселые глазки и приземистые тела. С минуту он терпел, как они над ним потешаются, а потом молча вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.
– Ох уж эти южане, – пробормотал он. – Нам, северянам, подлинным китайцам, они не чета… Ничтожные племена…
Лежа в кровати той ночью и разглядывая пляску теней на белой, залитой лунным светом стене, он радовался, что не имеет с южанами никаких дел и что в юности он предпочел уйти из их военной школы. Здесь, в этом чужом краю, они казались ему такими же чужеземцами, как и те, что считали южан и Юаня представителями одного народа. Лишь по нему одному, гордо думал он, можно судить о том, каков его народ на самом деле.
Так Юань копил в себе гордость и собирался с силами; в ту ночь ему было горько и обидно думать, что Мэри, чьим мнением о себе он дорожил больше всего, увидела его народ в таком глупом свете. Казалось, что и его она теперь видит так же, и это было невыносимо. Потому он лежал в кровати, гордый и одинокий, и одиночество его было еще глубже оттого, что двое его соотечественников оказались так на него непохожи, и оттого, что Мэри не упросила его зайти в гости. Он думал с горечью: «У нее даже взгляд изменился. Она смотрела на меня, как на одного из этих клоунов».
Наконец он решил, что ему плевать, и стал припоминать все неприятное о Мэри, все, чем не дорожил: как порой она становилась жесткой и холодной, и голос ее резал подобно стальному клинку, и как в присутствии мужчин она вела себя не так, как подобает женщине, и как она с каменным лицом сидела за рулем автомобиля, нещадно погоняя его, точно собственного коня, заставляя его бежать все быстрее и быстрее. Все эти воспоминания были ему неприятны, и наконец он выбросил их из головы и воскликнул в сердцах: «У меня есть долг, и я его исполню! Клянусь, в день, когда я закончу учебу, мое имя будет самым первым в списке лучших студентов! Так я отстою честь своего народа».
И с этой мыслью он наконец заснул.
Хотя Юаню было очень одиноко, полностью замкнуться в своем одиночестве он не мог: Мэри ему не позволила. Спустя три дня она опять ему написала, и сердце его сжалось, когда он вновь увидел на своем столе белый конверт. Одиночество придавило его еще сильнее, чем прежде, и он быстро схватил письмо со стола, чтобы поскорее его прочесть. Когда он разорвал конверт, сердце его немного остыло, потому что слова на бумаге оказались совершенно будничными, а не такими, как если бы Мэри три дня не видела близкого друга, с которым привыкла видеться каждый день. Там было всего четыре строки: мол, у ее матери в саду зацветает один редкий цветок, и она хочет показать его Юаню, не сможет ли он прийти завтра утром? Он как раз будет в самом цвету.
В тот миг Юань испытал к Мэри очень близкое к любви чувство, и в тоже время его задела ее холодность. Он сказал себе с былым, отчасти детским своенравием: «Что ж, раз она хочет, чтобы я пришел к ее матери, я приду к ее матери!» – и в пику Мэри стал планировать свой визит так, чтобы целиком посвятить его миссис Уилсон.
Так он и сделал; когда они стояли с миссис Уилсон у цветка, любуясь его белизной, к ним подошла, надевая перчатки, Мэри, и Юань лишь безмолвно кивнул ей в знак приветствия. Но Мэри не стала мириться с его холодностью. Хотя она подошла обсудить с матерью какие-то мелочи по хозяйству, все же она одарила Юаня своим открытым взглядом, спокойным, дружеским и свободным от каких-либо намеков, и Юань тотчас забыл все обиды. Она ушла, а он вдруг заметил, как необыкновенно хорош белый цветок, и с новым интересом слушал пожилую женщину, хотя прежде она казалась ему слишком говорливой, слишком легко расточающей похвалы и лесть всем подряд, без разбора. Но теперь, в саду, он увидел, что она простая, очень добрая женщина и с нежностью относится ко всему юному; молодой сеянец, только-только пробившийся из земли, она гладила так бережно, как гладят младенца, и едва не ударялась в слезы, когда случайно обламывала молодой побег розы или кто-то ненароком наступал на растение. Ей доставляло радость копаться в земле, корнях и семенах.
