Однако Мэри, пытливо вглядевшись в его лицо, уронила руку и больше не сказала ни слова, даже когда ее мать поспешно вставила:
– Разумеется, Юань будет нам писать!
И Юань заверил их, что действительно будет им писать и рассказывать обо всем. Но он знал – и Мэри знала, он увидел это по ее лицу, когда поезд отъезжал от перрона, – что никому писать он не будет. Он возвращается домой, а они чужаки, и рассказывать им ничего не нужно.
Как выбрасывают изношенное платье, Юань выбросил из своей жизни последние шесть лет, оставив лишь полученные в университете знания да сундук с учебниками… Однако теперь, на борту корабля, вспоминая прожитые в чужой стране годы, он против собственной воли обнаруживал в сердце любовь к этой стране, потому что там было столько хорошего, чего не было у него дома, и потому что ненавидеть Уилсонов, которые оказались по-настоящему добрыми людьми, он не мог. И все же то была любовь против воли, ибо по дороге домой он начал вспоминать то, о чем успел забыть. Юань вспомнил отца, узкие людные улицы, грязные и неприглядные, и еще он с ужасом вспомнил три дня, проведенные в тюрьме.
Однако, стоило ему вспомнить это, как он успокаивал себя, что за шесть лет, прошедших с начала революции, все, несомненно, изменилось к лучшему. Конечно, изменилось! Когда они с Шэном бежали на корабле, Мэн был в бегах, а теперь, говорят, стал большим начальником в революционной армии и волен делать что вздумается и бывать где угодно. Были и другие перемены, о которых Юань узнал от своих соотечественников. На борту того корабля таких молодых мужчин и женщин набралось десятка два. Они тоже отучились в чужой стране и теперь возвращались домой. Собираясь за одним столом, они вместе ели и обсуждали все произошедшее, и от них Юань узнал, что в городах снесли старые узкие улочки, а вместо них проложили широкие и просторные, как везде в мире, и что в деревнях теперь ездят на автомобилях, причем даже те крестьяне, что раньше таскались пешком или в лучшем случае на спинах ослов, и что новая революционная армия располагает множеством пушек, самолетов-бомбардировщиков и вооруженных солдат, и что мужчины и женщины теперь равноправны, и что продавать и курить опиум запрещено законом, и обо всех старых бедах можно забыть.
Они рассказывали о таких неслыханных вещах, что Юань решил выбросить из головы прежние воспоминания и стал с еще большим нетерпением ждать встречи с родиной. Он был рад, что застал эти времена молодым, и сердце его трепетало в груди, когда он сказал за общим столом:
– Как здорово, что мы родились именно в это время, что мы можем быть свободны и жить так, как нам хочется!
И все они, эти молодые мужчины и женщины, восторженно переглянулись, а одна девушка топнула хорошенькой крепкой ножкой и воскликнула:
– Взгляните на меня! Если бы я родилась во времена своей матери, думаете, у меня были бы такие же здоровые крепкие ноги?
И все они засмеялись, как смеются дети над какой-нибудь понятной только им шуткой. Однако смех девушки имел глубокий смысл, и кто-то сказал:
– Впервые в истории нашего народа мы совершенно свободны – впервые со времен Конфуция!
Тут другой веселый юноша крикнул:
– Долой Конфуция!
И все подхватили:
– Долой Конфуция! Пусть катится к чертям со своими ненавистными древними мудростями и почитанием родителей!
Порой разговоры за столом становились серьезнее, и молодые люди с волнением рассуждали о том, что каждый из них может сделать для родины, ибо среди спутников Юаня не было ни одного, кто не мечтал бы служить своей стране. Почти в каждом предложении звучали слова «родина» и «любовь к родине», и молодые люди всерьез обсуждали свои недостатки, достоинства и таланты и сравнивали себя с другими. Они говорили:
– Западные люди превзошли нас в изобретательности, энергичности и целеустремленности.
И кто-то спросил:
– А мы в чем превосходим их?
Тогда все переглянулись и сказали:
– Мы терпеливее, выносливее и вдумчивее.
А девушка, топнувшая ножкой, нетерпеливо воскликнула:
– Наше долготерпение – это наша слабость! Лично я ничего терпеть не собираюсь! И всех своих соотечественниц я тоже научу ничего не терпеть. Я никогда не видела, чтобы чужеземки терпели неудобства и унижения, вот почему они добились таких успехов!
А один остряк прокричал в ответ:
– Да-да, у них все терпят мужчины, и нам, пожалуй, стоит у них поучиться, братья!
Все покатились со смеху, как умеют смеяться лишь молодые, а остряк украдкой залюбовался отважной и своевольной девушкой, не собиравшейся никому уступать.
