– Ха-ха, ха-ха-ха! – развеселились мальчики. – Этого не надо!.. Это лишнее!..
Но велико же было их изумление, когда и Миколка загоготал во всё горло и рявкнул во всю мочь:
– Ха-ха, ха-ха-ха! Этого не надо! Это лишнее!
– Ха-ха-ха! – тут же раздалось откуда-то сверху, с ветвей дуба. – Вот так рыцарь!
Мальчики подняли головы. Поднял голову и Миколка. Алек взял фонарь и старался осветить ветки дуба.
Миколка ахнул и разинул рот от удивления.
У самого ствола дуба, на крепком могучем суку его, стояло какое-то маленькое очаровательное существо – не то мальчик, не то девочка. Миколка ещё не видывал такого. На очаровательном существе были надеты широкие штанишки и высокие сапоги, на узеньких плечах сидела широкая матроска, какую носят мальчики. На голове была лихо заломлена маленькая фуражка с козырьком, опять-таки совсем мужская фуражка, а из-под фуражки спускались две толстые пепельные косы ниже пояса.
Лицо у странного существа было очень хорошенькое, но почти коричневое от загара, а на этом загорелом лице сверкали серые глаза, огромные, яркие и живые, от взора которых, казалось, ничто не могло укрыться… Миг… хрустнула ветка, и очаровательное существо, тряхнув толстыми косами и крошечной фуражкой, едва державшейся на макушке, очутилось среди мальчиков.
– Вот и я! – прозвучал звонкий, весёлый голос. – Видела, как вы посвящали в рыцари нового мальчишку. Здравствуй, мальчишка! – весело кивнула она головкой Миколке.
И чёрная загорелая ручка протянулась к нему. Миколка не протянул своей. Он преважно засунул обе руки за спину и, серьёзно взглянув на странное создание, проговорил:
– Ты меня, того, мальчишкой звать не моги, потому как теперича я лыцарь. Поняла?..
– Ничего, Миколка, это свой человек! – успокоил его Витик. – Это наш друг и приятель Женя. Она хоть и девочка, а любого мальчугана в удальстве и прыти заткнёт за пояс…
– А коли ты девчонка, зачем в штанах ходишь и по деревьям лазишь? – снова степенно обратился Миколка к таинственной Жене.
– А вот почему, – весело ответила она. – Во-первых, хотя я и девочка, но совсем не умею сидеть сложа ручки, как девочка, и носить узкие платья и сапоги на каблуках. Во-вторых, я больше всего на свете хотела бы быть мальчиком… Понимаешь? Моё самое большое удовольствие – это прыгать через заборы и лазать по деревьям. Дядя Саша меня любит больше всего в мире, гораздо больше Маруси и всех вас, и ни в чём мне отказать не может, потому что я ему страшно напоминаю его покойного брата, то есть моего папу… Понимаешь? У других девочек должны быть иголка и ножницы в руках, а у меня – хлыст или палка… Вот я какая девочка! Понял?
Миколка, очевидно, понял и улыбнулся во весь рот. Женя решительно нравилась ему.
– Хочешь быть моим другом навеки, как Алек, Вова, Арся, Павлик, Антоша и Витик? – спросила она, видя произведённое ею впечатление.
– Ладно! – ответил тот и пожал протянутую руку.
Вслед за этим снова захрустели ветки, и Женя одним прыжком очутилась на суку. Затем она исчезла куда-то, и через минуту её белая матроска замелькала в самом конце дорожки. Мальчики побежали за ней.
Прошла неделя. Целая неделя. Миколка исчез с лица земли. То есть, собственно, не Миколка, а тот босоногий, рваный деревенский мальчуган, которого звали Миколкой. Теперь и в классе, где учились понемножку во время летних каникул маленькие пансионеры, и в столовой, где они сидели за завтраком, обедали и ужинали, всюду с ними находился совершенно новый, чисто одетый и причёсанный мальчик по имени Котя.
У господина Макарова существовал странный обычай: каждому вновь поступающему пансионеру он давал новое имя.
– Ты поступаешь в мой пансион, потому что родители или родственники твои хотят, чтобы ты исправился, стал человеком, – говорил он каждому новичку. – Дома тебя баловали, здесь баловать не будут; дома ты ел всякие тонкости и разные сладости, здесь будешь есть щи с кашей да мясо с зеленью. Дома тебя звали Митенька или Митюшечка, здесь ты будешь Дима… Здесь баловства не увидишь… И имя носи другое, чтобы прежнего Митеньки-баловня не было и в помине…
Такие слова, с небольшими лишь изменениями, директор повторял при приёме в свой пансион почти каждого нового воспитанника.
Приняв в пансион чудесно спасённого из реки Миколку, господин Макаров не мог, конечно, сказать, что тот «дома ел всякие тонкости». Поэтому речь, обращённая к Миколке, была короче и состояла лишь в том, что Александр Васильевич объяснил новому своему воспитаннику, что впредь он будет называться не Миколка, а Котя.
– Как? – переспросил, смеясь громко, мальчик.
– Котя.
– Вон как! – громко произнёс Миколка. – Чего, гляди, не выдумают! Ну, Котя так Котя! Не всё ли равно, если вашему благородию так хочется…
Сообразительный Котя-Миколка быстро привык к новой жизни и к новой обстановке.
