Всего неделя прошла с его поступления в пансион, а уж он научился многому: он знал, что нельзя сморкаться пальцами, а для этого постоянно имеется платок в кармане. Что плеваться на пол нельзя. Есть руками – тоже… Чавкать при еде и икать за столом не следует. И обтирать руки о спину соседа – тоже. Узнал, что такое азбука и какие в ней имеются буквы и что земля – шар и вертится постоянно, а не стоит на трёх китах, как ему пояснял как-то дядя Михей в добрую минуту.
Все мальчики, кроме Гоги и графчика, сразу полюбили Миколку. Полюбила его и весёлая, шаловливая Женя. Её сестра, всегда серьёзная и степенная девочка Маруся, тоже хорошо отнеслась к нему. Только на Кудлашку косились – не мальчики, конечно, а «начальство», как Митя называл директора и воспитателей. С Кудлашкой были постоянные несчастья. То она выхлёбывала «по ошибке» молоко, оставленное мальчикам на ужин, то съедала курицу, которую готовили на обед Макаке и его племянницам, то норовила схватить за икры Кар-Кара или Жирафа в ту минуту, когда они меньше всего ожидали этого. Словом, с Кудлашкой было много всяких хлопот…
Стоял тёплый августовский денёк. Мальчики сидели в классе и учили уроки. День был праздничный, но уроки приказано было приготовить. Месье Шарль уже третий день был не в духе. Он заставил мальчуганов учиться в праздник в виде наказания. Дело в том, что в день своего рождения месье Шарль с утра хотел нарядиться в розовый воротник, новую белую манишку и ярко-красный галстук, которого ни разу ещё не надевал. Он полез в комод и – о ужас!.. – не нашёл ни того, ни другого, ни третьего. Двух пар любимых цветных носков тоже не мог доискаться месье Шарль.
Позвали кухарку Авдотью, заведовавшую всем хозяйством в пансионе. Авдотья была прекрасная кухарка, но в собеседницы не годилась вовсе: она заикалась и говорила так, точно кудахтала. К тому же была глуха и глупа. Пока она оканчивала какую-нибудь фразу, можно было дойти до соседнего леса и с успехом вернуться обратно. Месье Шарль совсем забыл, что Авдотья обладает всеми этими качествами, и забросал её вопросами:
– Где мой носок? Где мой воротничьок? Где мой гальстукь?
Авдотья потрясла головой и принялась кудахтать. Француз рассвирепел, потому что ничего не понял из того, что отвечала кухарка.
– Это шютки малшик неготяй!.. – прогремел он на весь пансион так, что дрогнули стёкла в доме.
И в наказание засадил детей за уроки в первое же воскресенье.
Надо было выучить стихи.
Так как месье Шарль очень плохо понимал по-русски, он ничуть не удивился, когда Павлик Стоянов вместо упомянутой «Птички» прочёл другое, совсем особенное стихотворение собственного сочинения:
Месье Шарль, впрочем, и не слушал. Он в это время думал о пропавших носках, галстуке и манишке и потому вообще мало обратил внимания на то, что декламировал Павлик. Он только качал в такт стихам головой и похлопывал рукой по краю стола. Когда француз перестал думать о носках и воротниках, в его мыслях возник милый Париж, откуда месье Шарль был родом, и красивый дом на берегу Сены, где он снимал крошечную комнату у своих друзей. Жираф так углубился в свои мысли, что не заметил, как распахнулась дверь и с оглушительным лаем в класс влетела Кудлашка.
Дружный взрыв хохота встретил её. Месье Шарль поднял задумчивые глаза, вскинул их по направлению к двери и побледнел от злости: на шее Кудлашки красовался блестящий розовый воротничок гувернёра, повязанный роскошным ярко-красным галстуком; нежная голубая манишка прикрывала горло и грудь собаки. На всех четырёх лапах Кудлашки было надето по цветному носку месье Шарля; два лиловых – на передних, два золотисто-жёлтых – на задних. В довершение всего на голове собаки красовалось что-то странное, привязанное верёвкой к шее.
Месье Шарль хотел броситься к Кудлашке, но она вихрем пронеслась мимо него, сбросила два носка, манишку, воротник, забралась под дальнюю скамейку и с остервенением стала сдирать с головы тот странный предмет, который был надвинут ей на самые уши…
В это время снова распахнулась дверь и, красный как рак, в класс влетел Карл Карлович. Он неистово махал руками и кричал что-то по-немецки. Но что именно, никто не мог разобрать. Никто, кроме Витика Зона разве, который проскользнул за немцем следом и теперь преспокойно сидел на своём обычном месте с невинным, спокойно улыбающимся лицом. Ему ничуть не странным показалось то, что вместо обычных густых волос на голове Кар-Кара, замечательно круглой как мяч, красовался носовой платок, завязанный под подбородком.
