При последних звуках печальные глаза наполнились слезами… Мягкие нежные руки обвили голову Коти и прижали её к груди…
– Ах, как хорошо мне! – прошептал мальчик и сам прижался к молодой женщине. – Ты и прежде приходила ко мне, но никогда я не видел тебя так ясно и близко… Скажи мне, кто ты?
– А сам ты разве не вспомнишь этого, милый мой? – ответил ему нежный, чарующий голос, и мягкие руки нежно коснулись его стриженой головки. – Постарайся вспомнить, милый… Разве ты не помнишь маленькую розовую комнатку и две детские постельки у стены…
– Ах, помню! – неожиданно обрадовался Котя. – На одной голубое, на другой лежит красное одеяльце…
– А ещё что, милый?
– Барашек на одной… Беленький, мягкий… И потом мальчик… А у постельки ты…
– А как я называла тебя?.. Не вспомнишь ли, милый?
И всё нежнее и нежнее мягкие руки сжимают в своих объятиях Котю… Печальные глаза, как две огромные звезды, горят перед ним жгучей радостью, счастьем и тревогой. Мучительно напрягается теперь мысль мальчика… Он морщит лоб от усилия… Дышит тяжело, бурно… Хочет и не может вспомнить…
– Миколка… – шепчет он. – Нет, не то!.. Котя… Тоже нет… Николай… Нет… нет, не вспомнить! – почти с отчаянием шепчет он и с мольбой смотрит в печальные глаза своего милого видения.
И вдруг точно шелест ветерка проносится по комнате:
– Ника! Милый, маленький Ника! Птичка моя! – произнесла взволнованным голосом молодая женщина.
– Мама! – неистовым криком вырывается из груди Коти. – Мама! Мама моя!
И он точно летит с поразительной быстротой прямо куда-то в бездну. Нежные руки подхватывают его, сжимают в своих объятиях, приводят в чувство… И, когда через минуту Ника снова приходит в себя, горячие поцелуи градом сыплются на его лицо, шею и руки, и нежный голос мамы шепчет, вздрагивая от затаённых слёз:
– Ника! Птичка моя! Ника, радость моя! Наконец-то я нашла тебя!.. Сам Господь вернул мне тебя, ненаглядный, родной, маленький Ника!
И мать с сыном замирают в объятиях друг друга.
В то утро морозного зимнего дня рыцари поднялись чуть ли не с петухами. У всех были торжественные и печальные лица. Все ходили на цыпочках и говорили шёпотом. Сегодня был особенный день в Дубках: уроков не готовили, но и не проказничали и не шалили. Даже не ели ничего за завтраком и ни разу не раздразнили Кар-Кара, что являлось уж совсем необычайным явлением в жизни пансионеров, полной шума, волнений и проказ. Видно было по всему, что готовилось что-то исключительное и необычайное в этот день.
К двум часам к крыльцу подали сани, а через десять минут из сеней вышел Александр Васильевич с обеими племянницами, за ним оба гувернёра и все рыцари Дубков в тёплых валенках и полушубках. Мальчики встали вдоль дорожки, ведущей от крыльца к саням. Женя присоединилась к ним, Маруся же осталась на крыльце с дядей, Жирафом и Кар-Каром.
Все глаза устремились на дверь.
И вот в дверях появились пансионские служители, Мартын и Степаныч. Они несли к саням два чемодана и какие-то свёртки. За ними Авдотья с помощью Гогиной, а следовательно, и Никиной няни тащила тяжёлую корзину с дорожными и съестными припасами. Всё это пронеслось мимо мальчиков и быстро исчезло в санях.
Снова отворилась дверь. На крыльцо вышла Екатерина Александровна Владина с обоими сыновьями – Гогой и Никой.
Госпожа Владина уезжала в Петербург и увозила мальчиков с собой. Обретя своего ненаглядного потерянного Нику, которого она более шести лет считала умершим, она ни за что не хотела более расставаться с ним. Дальнейшее же пребывание Гоги в пансионе господина Макарова тоже являлось теперь лишним. Благородный маленький Ника лучше всякого другого исправления подействовал на Гогу своим примером. Гога исправился и самым неожиданным образом стал другим благодаря самоотверженному поступку своего брата.
Когда госпожа Владина, Ника и Гога появились на крыльце, директор и все присутствующие толпой окружили их. Все наперерыв ласкали Нику, жали руку его матери и Гоге, просили навестить Дубки, писать и не забывать старых друзей.
Особенно горячо простился с Никой сам директор. Он перекрестил мальчика дрожащей рукой и произнёс взволнованно:
– Всю жизнь оставайся таким, какой ты теперь, и ты дашь этим огромное счастье своей матери!
Когда отъезжающие сошли с крыльца, маленькие пансионеры со всех сторон окружили крошечное семейство.
Послышались взволнованные, дрожащие голоса:
– Пиши, Ника!
– Пиши почаще!
– И побольше!
– А к Рождеству сюда! Привезёте их, Екатерина Александровна?
– Привезу, привезу!
