В общем, ничего толкового я не сказал. Если вы все правильно прочитали, то на вашем лице должно выскочить такое же презрительное удивление, какое было и у Винсента. Кстати, больше он со мной не разговаривал. Хотя я всегда ему твердил, что манипуляции абстрактными понятиями – это не мое.
Пролетев почти сотню этажей, я могу с уверенностью заключить, что мне здесь делать нечего. Я не странный, как Дже с восьмидесятого этажа, который зовет себя Хай и уверяет, будто его придумал шотландский писатель. Что это за имя вообще такое – Хай? Он свое отражение в картинах видел? У него ведь рост сто шестьдесят сантиметров. А возьмите Огастуса, который прошел через ад вьетнамской войны. Он до сих пор слышит предсмертные крики и автоматные выстрелы. На его этаже невозможно находиться из-за запаха напалма, этого горящего загущенного бензина.
Безумие – это засадный хищник, который готовится к прыжку.
На четвертом этаже живет Рональд Сполдинг, университетский философ и доктор каких-то там наук. Виктор сказал ему, что через пару дней он умрет. А вот отойдет он в мир иной человеком или монстром – неизвестно. Говорят, он живет здесь очень давно. Мне он представился маленьким человеком со смуглой старческом кожей, испещренной морщинами. Мы с Рональдом сразу же нашли общий язык. Не знаю почему, но с необычными людьми общение у меня завязывается гораздо быстрее, чем с остальными.
У Рональда погиб единственный сын, задолжавший крупную сумму букмекерским акулам. Жены не стало еще раньше, лет десять назад, из-за рака сердца. В один день Рональд не выдержал, поджег себя вместе с домом. Тогда-то в его судьбе и появился Виктор. Всех подробностей истории Рональда я не знаю, а выпрашивать у него слезы, чтобы докопаться до истины… будем честны, идея так себе.
Сейчас я понимаю, будь ты хоть философом, хоть художником, хоть папой римским, в первую очередь ты человек. Маленький кусочек жизни, который может в любой момент трансформироваться в монстра. Стать безвольным оружием в руках Виктора Бормана. Возможно, именно это имел в виду Виктор, когда говорил, что Рональд умрет. Ведь известно, что в каждом оружии спит смерть.
Выбор – это произведение искусства. Так мне сказал Рональд Сполдинг.
– На наших этажах неслучайно висят картины, – говорит Рональд. – Человеческая судьба подобна созданию полотна. Основополагающими являются первые штрихи, после чего художник действует согласно композиции и не может выйти за установленные рамки. Цвет, тени, перспектива. Попробуй их нарушить, и никто не оценит картину.
– Разве художнику так важна оценка?
– А ты думаешь, для чего они рисуют? – усмехнулся Рональд. – Теперь проведи параллель с человеческой судьбой.
– Первые шаги, а потом…
– А потом ты действуешь согласно правилам, – добавил Рональд. – Нарушил? Либо ты гений, либо сумасшедший. Так или иначе твою судьбу легкой не назовешь.
Мне не нравится эта аналогия. Я вот хотел «выйти за рамки», уехать из города и жить в лесу, как меня тут же закинули в дом к безумцам. Просто взяли и закинули. А до этого спорили, стану я первоклассным юристом или машиностроителем. Художник рисует свое произведение один, сам. Моя же судьба – что-то вроде граффити на стене, к созданию которого не приложил руку только ленивый.
Мои воспоминания, по сравнению с воспоминаниями остальных обитателей дома, – это простейший пазл. Картинки, разукрашенные яркими снами. Мои слезы – холодное вино. Детский невинный сон. Тихий маленький центр вселенной, до которого можно дотянуться языком. Напиток, неспешно растворяющийся в крови. Он напоминает монстрам, что человеческий мир может быть прекрасен. Я часто обмениваю свои слезы на интересные книги или журналы.
Вы должны знать, что здесь все пьют чужие слезы, для нас это приравнено к развлечениям. Что-то вроде просмотра душераздирающей драмы или сногсшибательного боевика. Зависит от того, чьи слезы ты взял напрокат. Точнее, от того, с кем у тебя сложились дружеские отношения. У меня есть парочка приятелей. Обязательно познакомлю вас с Майки, но чуть позже.
Мое любопытство остановилось на сто десятом этаже. Не хочу даже знакомиться с новыми обитателями, потому как знаю (разумеется, от Винсента), что подростков дом выпивает за две недели. Джон Форд продержался целый год, отчаянно сражаясь с собственными демонами. Но любой человек, который сражается в одиночку со своим темным прошлым, обязательно проигрывает.
Как своим любимым читателям, я вам покажу свое любимое воспоминание. Можно сказать, в этой главе вы попробуете мои слезы на вкус. Перенесемся в две тысячи десятый год.
Ночь перед Рождеством
Встречайте, семилетний я. Рыжий огонек, петляющий по улочкам в одну из последних декабрьских ночей.
– Вы меня никогда не поймаете! – набрав в легкие холодного воздуха, пытаюсь крикнуть я.
– Ах ты маленький поросенок! – доносится сзади. – Далеко тебе не убежать!
