Второе воспоминание отзывается легкой прохладой на кончиках пальцев. Я расстегиваю звездочки с неба. Любуюсь обнаженной ночью и Дори, вспыхивающей во тьме всеми оттенками страсти (вы бы знали, как этот резвый огонек играет с ночью). Мы веселимся до утра, пока не встречаем восход: Дори будто смотрит в собственное отражение, выглядывающее из-за горизонта. Я смотрю в огненные глаза Дори и понимаю, что влюблен.
В те короткие минуты, когда я находил удовольствие быть рядом с Дори и Джоном, во мне зажигалась новая жизнь. Десять лет назад мы сидели на пляже, любуясь морским закатом. Сгущались теплые сумерки, прохладный ветер теребил темные кудри моей жены, разжигая в ней влажное, холодное, синее пламя. Моя мана непышно проникала в Дори, сквозила ветром сквозь маленькие щелочки ее сознания. И так до тех пор, пока Дори не поддалась моему влиянию. Я хотел взять ее под свою опеку. Полностью и невозвратно. Хотел владеть ей.
И здесь замешано чистое мужское начало – желание защитить маленькую беззащитную девушку (не могу употребить слово «женщина», так как оно грубо звучит) от большого и страшного мира.
Человек открыл атомную энергию, полетел в космос, победил множество болезней. А сила все равно в любви. И пустота царствует там, где ее нет. И пустота царствует во мне – бескрайняя, бездонная – там, где нет моей Дори. Что бы людей вдохновляло на новые открытия, если бы не существовало возвышенных чувств? Человек – это набор элементов. Химический рояль, на котором вечно кто-то играет свою волшебную мелодию. Здесь важно правильно подобрать пианиста, своего партнера.
Должен сообщить, что я был влюблен. До той степени, когда не хочется прикасаться к другим, более красивым и страстным девушкам. Но влюбленность, заигравшись, не страшится наказания. И я заигрался до того, что в какой-то момент перестал обращать внимание на свое солнце. Вовсе не потому, что нашел замену. Это далеко не самый печальный исход, если не быть последним кретином. Самое страшное – это уйти в себя, сжаться темнотой. А потом вернуться и искать свое солнце, когда оно уже зашлось пасмурном воском. Зашлось обидами. Зашлось невниманием. Двадцать три года семейной жизни туманят рассудок, подавляют яркие чувства. Пока ты вновь не превращаешься в мертвого Спенсера. Каждый день чувствуешь разрастающуюся внутри тебя пустоту. И проливаешь-проливаешь-проливаешь сухие слезы, в которых уже совсем не осталось тебя.
Джон повторяет ту же самую судьбу, так как моя мана проникла и в его жизнь. Я ничего не могу предпринять. Уже слишком поздно метаться. Остается только вернуться к Виктору и обменять свою жизнь на жизнь Джона. Но у меня осталось так мало времени в этом мире. Он может не согласиться. Его соратники – эти лампочки – уже шныряют по городу в поисках новой добычи. Возможно, мне удастся договориться с Виктором, если я найду ему подходящую замену. Если я выдам кого-нибудь из знакомых. Завтра же отправлюсь в Удильщик.
Управление маной – невероятно сложная практика, к которой я был не готов. Это невероятная сила, которая (к счастью) недоступна людям, но влияет на них, как дуновение ветра влияет на направление флюгера. Если твоя жизнь со временем превращается в бесформенную жижу, тающий воск, поддается унынию, то превращению не избежать и всему, что с тобой связано нитями маны.
Я виноват в том, что Дори умирает.
– Холодно, – вздрагивает она.
Ветер просачивается через трещины в стенах. Я целый день вожусь со шпатлевкой и известкой, пытаясь все исправить. Кожа высохла на руках: чешется, шелушится. Но за секунду ничего не исправить. За секунду можно разве что умереть, и то должно повезти. Вечер подходит к концу, Дори просит оставить в покое доски и вернуться к ней.
– Почти закончил, – я пытаюсь обнадежить ее. На стене открывается очередная трещина. Дори устало вздыхает, теряя горячие искры.
– Прошу, – тихо говорит она. Голос становится все слабее.
Я опускаюсь к ней на колени. Дори каплей за каплей теряет жар. Вздрагивает от холода. Нужно срочно заделать все дыры в стенах.
– Я сейчас вернусь.
Дори хватает меня за руку и шепчет «останься», растекаясь горячим воском. Ее свет мерцает все слабее. Воск твердеет.
– С тобой все будет в порядке. Ладно?
Она слабо кивает, закрывая глаза.
– Дори?
Ничего не видно в темноте. Ничего не слышно, кроме ветра, проникающего сквозь щели.
– Дори? – тихо шепчу я, прижимая ее к себе.
Но понимаю, что Дори больше нет. Я держу в руках окоченевший воск. Дом наливается тьмой. И монстры просыпаются в Невероне, улавливая мой бесслезный плач.
«Смерть придет. У нее будут твои глаза», – Чезаре Певезе.
Теперь я начал в полной мере осознавать, почему мы представляем опасность для людей. Если кто-то из обитателей дома не способен управлять маной (то есть практически никто), лучше им не появляться в мире живых. Вот так и получается. Попал в дом слёз, значит там же и остался. Навсегда.
