Он наклонился к одежде, чтобы передать его Руфи. Он не ошибся в предчувствиях. Что-то случилось. Вот почему Белокун до сих пор не вызывал его на традиционный разговор. Из распахнувшихся карманов женского комбинезона с звоном вывалилась на пол разная мелочь. Руфь засуетилась, бросилась собирать.
— И как они постоянно расстегиваются?
— Легко, если пренебрегать Догматом и не задирать одежду на все пуговицы. С
с другой стороны, как еще хорошей женщине демонстрировать как можно больше своего привлекательного тела? — Талавир подобрал связку магнитных ключей, достал из-под кровати помаду и даже повернул палочку уха. Руфь едва успела ее спрятать. Из динамиков загремели первые ноты гимна Поединка. Он звучал несколько часов и был обязательным к исполнению для всех, кто находился на борту подлодки.
Талавир снисходительно покачал головой, наблюдая, как Руф дергает одежду, поправил свой и затянул:
Я Старший Брат, я винт Старших Братьев, я пес Старших Братьев.
Я воля Двуглавого Бога и его Языка.
Старшие Братья — первые из избранных. Мы хранители памяти, мы единственные знаем правду.
Священный огонь Двуглавого Бога омоет землю, и лучшие, более сильные восстанут на месте слабых и слабодушных.
Старшие Братья будут везде. Славься, Покой, и Язык твой.
Славься! Славься! Славься!
«Мы хранители памяти, мы единственные знаем правду». Эти слова снова напомнили Талавиру о утреннем кошмаре. Он подумал о Брате, который стрелял в него в Шейх-Эле. Брат мог пойти на Брата, только если предал Догматы, предал
Поединка. Но кто кого предал во время той резни? Почему его собственный Брат стремился к его смерти? Была ли во сне хоть крошка правды? Гавен Белокун называл амнезию следствием длительной комы, а сны — фантазиями из-за посттравматического шока. Талавиру не хотелось верить, что бред был отголоском реальных воспоминаний. И все же это мнение не отпускало.
— Славься! Славься! Славься!
Руфь облегченно выдохнула. Следующий гимн прозвучит уже после полудня.
Она забыла об угрозах Талавира и еще раз подошла к маленькому зеркалу и попыталась вырвать синее перо, выросшее слишком близко к брови. В этом была вся Руфь: занималась внешностью больше, чем собственной безопасностью. Но сегодня все было не всегда. Красный огонек снова замигал. Из динамика раздалось ее имя. Это означало, что ее вызвали на мост к руководству станции.
Женщина дернулась, локтем задела зеркальце, оно сорвалось и полетело наземь.
Руфь бросилась к сокровищу. В ее глазах набухли слезы. Губы беззвучно шевелились.
Талавир поднял обломок и мгновенно задержал взгляд на отражении. Из зеркала на него смотрели узкие узкие глаза. Жесткие морщинки собрались в уголках. Он не узнавал изображения. Уснул двадцатилетним, а очнулся чужим взрослым мужчиной. Кома унесла годы и воспоминания, оставила безумные сны о войне и ощущении потери. Он не сможет стать истинным Братом, пока не поймет, что с ним произошло.
Руфь всхлипнула. Она все еще была здесь, и это вернуло Талавира к реальности.
— Это только стекло. Говорят, у чудовищ с земли зеркал вообще нет. И не потому, что в Деште они запрещены. Уроды боятся на себя смотреть. Ты ведь не такая. Ты не уродина. А перья придают шарм, — сказал Талавир то, что она хотела услышать, и заставил ее бросить обломки в мусорку.
— Знаю, — сквозь зубы сказала Руфь. — Я не так глупа, как ты думаешь. Не такая, как ты. Я не хочу вниз, я не хочу в Деште.
— Что ты думаешь, что я хочу туда? — ответил он, удивленный словами
Руфи. Коробочка красной кнопкой под потолком зашла истеричным ревом.
— Ты бормочешь это во сне. Хочешь узнать, что произошло в Шейх-Эле?
«Сколько об этом знает Белокун?» — подумал Талавир, чувствуя гнев на самого себя за эти непроизвольные откровения. Руфь докладывала не только Сфени, но и лично руководителю станции. Коробочка снова повторила ее имя.
— Иди. Получишь выговор. У нас еще будет время поговорить, — сказал Талавир.
Гавен Белокун не торопился отпускать его с Матери Ветров. А значит, они из
Руфью обречены терпеть друг друга.
Руфь кивнула и скрылась за дверью. А он проверил магнитного ключа, который незаметно украл у Руфи. Талавиру стало ее почти жалко. За потерю ключа
Первая Зрачок назначит Руфи недельное искупление. А даже не догадается, что это дело его рук. "Надо будет подарить ей новое зеркало", — подумал
Талавир.
Еще несколько секунд он постоял перед закрытой дверью, представляя маршрут и вышел в коридор. Руф был прав: он должен был узнать, что произошло в
Кое-что. Почему в него стрелял М-14? Почему воспоминания о резне в Шейх-Эле
единственное, что осталось от его жизни? И кем он был в этой жизни? Ответы на эти вопросы — единственный способ понять, кого он видит каждый день в зеркале. Кто он
— тот, кого все называют Талавир Каркинос?
