За эти месяцы она выучила немецкий язык, завела немало знакомств, она должна была чувствовать свободу, вместо этого ощущала страх. Порой она боялась выйти на улицу, зная, что кто-то негласно за ней следит. Мария почти не писала в Лондон, чтобы никак не выдать своих опасений. Берлин тепло ее принял, но Берлин не был Парижем, где она себя считала главным украшением столицы, затмевая главных парижских красавиц. Берлинские женщины не очень-то тепло принимали. Они косо смотрели, внимательно изучая молочную кожу, фыркая при виде рыжих волос, уложенных в элегантные прически, считая, что даже с ее голубыми глазами она не могла быть своей в их обществе. Мария это понимала. Вильям редко бывал дома, и те редкие минуты их дом был полон гостей, а вернее, его врагов. Они мило ей улыбались, а она делала вид, будто бы ничего не понимает.
Вильям часто уходил посреди ночи, и она знала: у него очередная встреча с кем-нибудь из своих протеже. Однажды, когда он вернулся под утро, от него пахло женскими духами, в ее душу закралось сомненье: а вдруг он снова ей изменяет? Но потом, успокоившись, Мария решила, что и женщины собирают информацию — стоит вспомнить Мату Харри. Вильям не рассказывал ей о том, как эти женщины добиваются своего. Мария догадывалась, они раздвигали ножки для нацистов, зная, как с помощью секса из мужчины можно вытянуть все, что душе угодно.
Мария боялась. Страх сейчас не самый лучший союзник, но как его побороть в себе, в то время как рядом ощущается дыхание врага. Отто Шмитц был не тем, за кого себя выдавал, не простым чиновником, занимающимся евреями, жившими в Берлине. Мария все поняла, когда Шмитц впервые заговорил с ней, поняла, когда издалека их взгляды встретились.
«Возможно, и ты станешь политической пешкой», — сказал ей Вильям в Лондоне, и она, тяжело сглотнув, кинула короткий взгляд на этого светловолосого бледнолицего немца, который просто пожирал ее глазами. Они встретились на одной из вечеринок, устраиваемой немецкой элитой. Как она выяснила позже, Отто отнюдь не из бедной семьи и политикой занимался ради самоудовлетворения. Так думали многие, но только не Мария Трейндж. Отто подошел к ней, когда женщина стояла одна, нервно теребя шелковую шаль на плечах.
— Евреек не любят здесь, — начал он беседу, Мария обернулась и застыла от наглости, но тут же нашлась, что сказать:
— Я ирландка, — высокомерие в каждом слове, словно только так она могла доказать свое превосходство.
— Что ж, рад этому, — он мягко улыбнулся, отчего пролегли глубокие морщины вокруг губ.
— А я рада увидеть настоящего немца, — Мария отпила шампанского, ища взглядом мужа.
Отто преследовал ее, как охотник, ищущий добычу. Они часто как бы случайно встречались, Марие приходилось шутить, что судьбе угодно видеть их вместе, зная, насколько суеверны немцы. Отто что-то выведывал, но Мария крепко держала в себе все секреты Вильяма. Она боялась, что все закончится ужасно, что финал окажется кровей бойней. Она боялась терять, но осторожность не всегда лучший советник. Все может быть.
***
Часы на камине пробили полночь, после они стали тихо тикать — новый день начался. Золотые и красные отблески ложились на стены, догоравшие поленья потрескивали в камине, отдавая свое последнее тепло. В кабинете Виктора были только двое. Двое, что любили друг друга когда-то, двое, ставшие вмиг чужими. Диана сидела на софе, Виктор — на белой волчьей шкуре перед камином. Он пил виски, она, съежившись, читала, поскольку тепло до нее почти не доходило, а за новыми поленьями нужно было идти в кладовую, и ей не хотелось уходить. Ей так нравилось наблюдать за ним, похожим сейчас на мятежного темного ангела; он сидел к ней спиной, но женщина чувствовала: он напряженно думал. Она съежилась, захлопывая книгу Теодора Драйзера.
— Иди сюда, — услышала она, — а то совсем замерзла, — Диана с легким вздохом опустилась на мех. — Тепло? — она кивнула, стараясь не касаться мужа ногами.
Они давно уже не ругались, не спорили, но держались на почтительном расстоянии. Она знала, что у него нет никого на стороне, больше полугода назад Виктор расстался с Евой и не завел новую любовницу. Диану почувствовала укол ревности, но она сама виновата в том, что подвела его. Больше не вернуть прежних чувств. Диана подставила лицо теплым потокам воздуха.
— Так ты никогда не согреешься, — Виктор схватил ее за руку, притягивая к себе. — Иди сюда, — она оказалась в его крепких объятьях с ароматом виски. — Хорошо?
— Да, — протянула она. Диана не видела лица, но слышала учащенное, хорошо знакомое дыхание, свидетельствующее о том, что она его волнует. Диана нашла его ладонь, покоящуюся у себя на талии, вложила в нее свою.
