Одни требовали создать прочный союз, другие объединялись из-за совпавших взглядов на устройство будущего мира. Запахло дымом. Еще были оптимисты, как, например, Невилл Чемберлен, считавшие, что новые военные ужасы Европу не ждут. Лишь только некоторые знали, все идет к этому. Опять. Только в этот раз у участников нет желания поделить мир, новое поколение мечтало уничтожить его, взять реванш за Версаль и Вашингтон.
Пока братья стального пакта помогали душить социалистов в Испании, другие предпочитали молча наблюдать. Думая, что если останутся в стороне, то беда не настигнет. Но за все в этой чертовой жизни приходиться платить. И за ошибки Первой Мировой войны расплатятся невинные люди. В Берлине давно уже никто не строил иллюзий о мирном времени. Когда 11 марта произошел аншлюс Австрии, стало предельно ясно: это только начало. Вена сдалась почти без боя, посчитав, что лучше по доброй воле отдаться врагу, нежели воевать с исполином. Австрия исчезла с карты мира, и никто за нее не вступился. Неужели всем все равно?
Страх Марии растворился. Она появлялась в свете, не боясь, что вновь ее превратят в политическую пешку. За ними еще следили, по-прежнему немцы хотели знать, что они делают в Берлине на самом деле и что им уже известно. Но Мария держалась откровенно нагло. Она четко давала понять, что ничего не боится, что бы они не попытались сделать с ней. Она уже знала, что собирался делать Вильям. Он хотел подсунуть им ложное отношение английского правительства к будущей войне. Вильям всем дал понять, что Англия в любое время примкнет к Германии. Хотя кто знает, может, это была и правда. Вильям знал, что Невилл Чемберлен не может расстаться с мыслью, что фашизм не страшнее коммунизма, а Черчилль не давал ясного ответа, что ждать в дальнейшем. Все сплелось в безобразный уродливый узел, и его уже не распутать, осталось только разрубить, открыть огонь. В этом-то и состоял весь ужас их эпохи и их поколения. Хотя еще надежда была. Была... но ушла.
Трейнджи постоянно переписывались с Лондоном. Новости оттуда приходили порой радостные, порой грустные. Хотелось вернуться в родную Англию, вдохнуть знакомые ароматы, ощутить их ветер, прохладу, дождь, туман и солнце. Хотелось мира Англии, вместе с английскими феминистками побить сумочками своих же фашистов, чтобы не занимались этим. Посмотреть на Тею в театре и обнять всех-всех. А вместо всего этого над ними светило Берлинское солнце, евреев сгоняли в Гетто, и все пропиталось кровью. Жизнь день ото дня здесь становится только хуже.
— Если не хочешь — не ходи, — сказал Вильям, видя, как Мария пристально и критично смотрится в зеркало.
Они сегодня шли на прием, устраиваемый германским министерством иностранных дел, где английская делегация должна показать свою благостность Германии и ее политике.
— Я должна ради тебя, — прошептала она, надевая изумрудное колье, дополняющее черное платье в пол.
— Мария, я не переживу это снова, — Вильям внимательно смотрел на себя в зеркале, Мария, заметив это, усмехнулась.
— Все хорошо, — ответила она, поднимаясь со стула. — Все замечательно. Они не решаться снова это сделать.
Вечер прошел как всегда: Мария скучала, и только Вильям мог скрасить мероприятие. Она, как всегда, смеялась над его шутками, соглашалась с ним во всем, и старалась не отходить. Она снова испытала чувство острой потребности, возбуждения. Она хотела его целиком. Так хотела, как хотела в молодости, до крупной ссоры, до приезда в Берлин. Мария с нетерпением ждала, когда можно будет поехать домой и насладиться супругом сполна. Наконец-то все ее страхи отступили, наконец-то она была неимоверно счастлива.
По дороге домой с ее лица не сходила теплая улыбка. Боже, она жива! От этого осознания стало так хорошо! Каждая частичка ее тела и души наполнилась смыслом жизни, ее душу посетила весна.
***
Январским утром на свет появился Джулиан Портси. Роуз которая во время беременности не знала, что ей делать с ребенком, увидев малыша, не колеблясь, решила оставить его. Сайман был на седьмом небе от счастья. Когда взял на руки новорожденного сына, у него защемило сердце от радости, такое он испытывал только в День Рождения Теи. Старшая дочь примчалась в больницу сразу, как только узнала, и почему-то Сайман не испытал какой-либо неловкости. Он доверял дочери во всем, было очень забавно смотреть на дружбу любовницы и дочурки. Работа в Лондоне легко позволяла навещать Роуз и Джулиана, нисколько не беспокоясь, что кто-нибудь узнает об этом романе. Сайман давно не испытывал угрызений совести. Вся его любовь к Аманде стала прошлым, даже почти не осталось сладких воспоминаний о них: их вытеснила Роуз.
