Он встал, поцеловав жену в губы и сестру в щеку, вышел на улицу вдохнуть свежего воздуха. Он дошел до дома, где жила семья Офелии, он даже не знал, что им сказать. Сказать, что сожалеет? Что не попытался сложить с ней свою жизнь? Но тогда у него не было бы Холли и близнецов, не было бы того счастья. Почему он сожалеет? Он постучался, открыл дверь, по всей видимости, Джерри, муж покойной. Он как-то оживился, когда увидел Гарри, точно хотел врезать ему. Джерри действительно накинулся на Лейтона, едва тот переступил порог.
— Чертов ублюдок, она всю жизнь любила тебя! Она даже ребенка от тебя родила, — вывернувшись, Гарри непонимающе посмотрел на собеседника.
— Что вы сказали? — в ту ночь, когда она призналась ему в любви, а он ответил, что ему жаль, она знала, на что шла.
Раз он не захотел с ней остаться, женщина решила пойти на авантюру и родить от любимого человека ребенка. Это была его дочь, которая никому была здесь не нужна: ни ее мужу, ни ее отцу. Когда все узнали перед ее смертью об этом, даже горе не смогло их сплотить.
Гарри шел до дому, смутно думая о той жизни, что могла быть. Хотя чего тогда Офелия от него хотела? Ему было всего двадцать три, он только начинал работать, только начал добиваться чего-то, поэтому так долго тянул с их с Холли свадьбой, хотя и любил ее до безумия. Ну, почему она ничего ему не сказала? Теперь восьмилетнюю девочку, которая стала изгоем, должны были принять члены его семьи. Как к этому всему отнесется Холли? Как бы там ни было, бросить ребенка он не мог.
Холли пришла домой вечером, когда Гарри и Флора готовили на кухне. Последняя дипломатично взяла тарелку с собой, забрала детей и ушла с ними наверх.
— Нам надо поговорить, — Гарри посадил Холли на диван в столовой, его колотило: как же тяжело было все это сказать ей, особенно когда не знаешь, что она ответит. — Я ушел сегодня утром...
— Ты расстроился из-за той заметки, ты знал эту актрису? — он отвел взгляд, унимая сердцебиение.
— Да, знал, — он встал. — Она была моей любовницей.
— Что?! Ты изменял мне, — она побледнела, и, поджав губы, отвернулась.
— Господи, ты прекрасно знаешь, что до того, как я встретил тебя, я вовсе не был ангелом. С Офелией я расстался задолго до нашей встречи. У нее был жених, а я хотел только одного — затащить ее в постель. Потом мы расстались, и она собралась под венец, — он сглотнул, видя ее смущение. — У меня есть дочь, которая никому в той семье не нужна, и я хочу ее забрать.
— Гарри, ты меня обманывал? — ее голос почти срывался. Он взял ее лицо, как чашу, успокаивая и целуя веки.
— Нет же, нет. Я... я... люблю тебя, но так будет лучше, Холли, милая, — она прижалась к нему щекой.
— Как ее хоть зовут? — он чувствовал, что она улыбается сквозь слезы.
— Кэрри Энди, или просто Кэрри, — Холли гладила его спину.
— Что ж, стоит попробовать, — пробормотала женщина.
***
Осень 1982.
М-Джейн и Антонио приехали в столицу. Мери-Джейн была на сносях, и все ее мысли были, конечно же, о предстоящих родах. Антонио любил детей, просто души в них не чаял. Он был хорошим отцом. С первых дней после рождения Диего он брал на себя часть обязанностей нянек и сам нянчился с сыном. Диего поражал его своими сообразительностью и умом. Антонио очень был рад тому, что в третий раз станет отцом. М-Джейн была такая молодая, но никогда не ставила карьеру на первое место.
Антонио соскучился по любимой супруге, просто одичал без ее общества. Порой он думал послать к черту весь этот шоу-бизнес и просто жить. Но картины — это все, что он умел делать. Живопись тоже была его жизнью, как и М-Джейн. А если бы та когда-то не заставила его поверить в себя, то не было бы ничего.
Живопись их связала, не будь бы он тогда в Штатах, то не встретил бы ее в Лондоне. Он не представлял жизнь без нее, не мог даже подумать о таком. Он облегчено вздохнул, притягивая ее к себе, гладя ее круглый живот, чувствуя, как под его теплой ладонью бьется новая жизнь.
Через две недели Мери-Джейн подарила ему красивую дочь, и он бесконечно долго держал на руках темноволосую малышку. Диего являлся его копией, Адора больше же походила на М-Джейн, а третий ребенок — на них обоих. Мери-Джейн улыбнулась ему, муж удивлял ее с каждым днем все больше, за двенадцать лет их совместной жизни она научилась угадывать смены его настроения, иногда — мысли, но больше всего ее поражала глубина его чувств к ней и детям.
— Я бы хотел ее назвать Фебой, — он замолчал, а потом прибавил. — Фебой Софией.
— Звучит, как Фиби, — добавила Мери-Джейн, — но мне нравится. Люблю эту твою традицию... называть детей испанскими и английскими именами.
***
