— Сначала прочитай, хотя я расскажу. Твоя жена поступила очень милосердно с тобой, — Алик нависал над столом, словно коршун. — Она оставила тебе квартиру, забрав дом и семьдесят процентов твоих денег. Так же она позволила тебе три раза в месяц видеть детей и забирать их летом на полтора месяца плюс отдает тебе обе машины, твои картины, что ты ей дарил, и, конечно, ты можешь забрать все, что тебе нужно. Но, самое главное, она не хочет видеть тебя, поэтому все твои приезды в Килбурн-Холл только через меня.
— Она меня унизила! — Антонио встал и снова сел. — Я не хочу, чтобы обо мне думали как о жмоте.
— Твоя жена просто не хочет судиться. Слушай, она дает тебе свободу, что тебе нужно еще? Вот Фредди никто не дает свободы, и Бетти ничем делиться не собирается — ни детьми, ни домами, ни деньгами, — Антонио пролистал бумаги и поставил подписи, видя красивую, с вензелями подпись Мери-Джейн.
Глава 56
Легко, ах как легко поколебать веру человека в самого себя. Воспользоваться этим, сокрушить дух
человека — это призвание дьявола.
Дж. Б. Шоу, «Кандида»
Апрель 1985.
Холодный ветер ворвался в комнату, как всегда, лил дождь, не прекращая. Дженни встала с постели, подходя к окну. Завернувшись в плед, она забралась на подоконник, чтобы встретить мутный рассвет. Что-то творилось в их жизнях странное, они пытались быть вместе, но каждого из них одолевали сомненья, у каждого был груз проблем, и каждый не знал, как их решить. Они с Диланом давно перестали понимать друг друга. Он много работал, считая, что ее работа не так уж и важна, и это ее просто убивало. Они больше не делились самым сокровенным и больше не мечтали быть вместе.
Ей было уже тридцать восемь. Слишком много, чтобы начинать сначала и чтобы все потерять. Когда-то, в той жизни, она любила его, обожала его, боготворила, считала себя серой мышью, а его — Богом. А теперь, когда она стала такой успешной и такой восхитительной, он ей, по сути, был уже не нужен. Все женщины в Лондоне завидовали ей, а в душе у нее была лишь темнота. Они даже по-человечески не могли заняться любовью. Ей приходилось его соблазнять, а когда она получала отказ, то старалась уснуть, часто думая: не пора бы ей изменить ему. Даже Бетти из забитой девочки превратилась снова в ту, прежнюю Бетти, и почему бы ей так же не измениться? Но Дилан не заметил ее новой прически, нового образа, ему было проще жить своей работой, в своем тесном мире, где ей не было места.
Роджер сам приехал, неужели понял, как ей плохо? Как он догадался? Роджер обнял ее, гладя смуглую кожу, его пальцы скользили по ее позвоночнику, другая рука перебирала шелк каштановых волос. У нее был какой-то неуловимый аромат, что вскружил ему голову. Она потянулась к нему. Его руки легли к ней на талию, она ощутила силу его желания и задрожала. Ее трясло только от одной мысли, что она может изменить Дилану опять. Бесконечно долго они целовались, Роджер скинул ее кардиган на пол, покрывая поцелуями лицо и шею. Где-то в глубине ее разума билась мысль, что так нельзя поступать. Дженни охватило смутное ощущение, что они были здесь не одни. Роджер еще крепче прижал ее к себе, проглатывая тихий стон. Она запустила под его рубашку ладони, как неожиданно...
— Ах, ты, дрянь! — они с Роджером отскочили друг от друга. — Вот она, твоя любовь!
— Это ты во всем виноват! — успела крикнуть она, прежде чем получила оплеуху; Роджер оттолкнул от нее взбешенного Дилана.
— Вини меня! Ты не могла подождать всего немного! Знаешь, я ухожу, давно было пора это сделать!
— Да, и пошел вон! — Дилан выскочил за дверь. Дженни опустилась на холодный пол. — Боже мой, Боже мой!.. — рыдала она.
Роджер обнял ее, что-то шепча на ухо. Да, они с Бетти и М-Джейн в одинаковом положении, просто в ужасном положении, хуже уже просто не могло быть. Она сама потянулась к губам Роджера, и его язык скользнул по ее плотно сжатым устам. Дженни стянула с него рубашку, забылась в его объятьях, растворилась, как пена.
— Я люблю тебя, — прошептала она.
Услышав его «Я тебя тоже люблю», она заплакала от счастья.
***
Лето 1985.
У них у всех началась черная полоса, и уже давно. Гарри же последние три года жил, как на вулкане. Он все больше и больше задерживался на работе, чтобы как можно позже прийти домой. В клинике все было великолепно — Энди назначила его заведующим хирургического отделения — но дома он ощущал себя чужим.
Гарри мечтал летом съездить семьей куда-нибудь к теплым берегам, но потом передумал: зачем портить отпуск вечными склоками? Гарри радовали сыновья, с ними он чувствовал себя настоящим, живым, даже его собственная жена не хотела понимать его. Он стал постоянным судьей в их с Кэрри спорах. Внешне они были все такой же идеальной семьей. Холли и Кэрри делили его внимание и любовь, при этом почти ненавидя друг друга. Он уже жалел, что поступил благородно и взял девочку в семью, словно навлек вместе с ней беды.
Гарри замер на пороге своего кабинета, где у них была и библиотека, слыша очередную ругань.
— Я не прислуга! — вопила Кэрри. — И вы не имеете права мне указывать!
