– Неужели так невероятно думать, что человека, чутко реагирующего на чужую печаль или боль, не обременяет этот избыток эмоций? Или что подражание другим ради того, чтобы влиться в толпу, более приемлемо, чем занятие тем, что тебя интересует в данный конкретный момент? Почему не считается грубым смотреть в глаза незнакомцу при первой встрече или нарушать его личное пространство рукопожатием? Разве не следует считать недостатком уклонение от темы из-за сделанного кем-то замечания в противовес тому, чтобы держаться своей изначальной линии в разговоре? И хорошо ли не обращать внимания на какие-то перемены в окружающей обстановке, например когда какой-нибудь предмет одежды перекладывают из комода в шкаф?
Это вызывает у меня мысли о Джейкобе.
– Мне и правда нужно идти…
– Мисс Хант, мы считаем, что можем помочь вашему сыну.
Я не знаю, на что решиться.
– Правда?
– Вы знаете, кто такой Дариус Макколлум?
– Нет.
– Это человек из Квинса, штат Нью-Йорк, у которого страсть ко всему, что имеет отношение к переездам. Он был не намного старше Джейкоба, когда впервые сел в поезд метро, направлявшийся из Всемирного торгового центра к Геральд-сквер. Он катался для развлечения на городских автобусах. Сорвал стоп-кран в поезде и изобразил из себя работника транспорта в форме, чтобы самостоятельно вернуть его на место. Он выдавал себя за консультанта по безопасности на железнодорожном транспорте. Его признавали виновным в разных правонарушениях больше девятнадцати раз. У него тоже синдром Аспергера.
По моей спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с морозной погодой.
– Зачем вы говорите мне все это?
– Вы слышали о Джоне Одгрене? В шестнадцать лет он зарезал ножом ученика пригородной старшей школы в Садбери, Массачусетс. У него и до того отбирали в школе ножи и имитацию пистолета, но никаких насильственных действий за ним не числилось. У Одгрена синдром Аспергера, и он испытывает особый интерес к оружию. Но в результате нападения с ножом была проведена связь между болезнью и насилием, хотя в действительности медицинские эксперты говорят, что о связи синдрома Аспергера с насилием ничего не известно и дети, которым ставят такой диагноз, скорее станут жертвами издевательств в школе, чем сами совершат преступление. – Мужчина делает шаг вперед. – Мы можем помочь вам. Мы поднимем сообщество аутистов, чтобы они распространили вашу историю. Представьте, сколько матерей вступятся за вас, как только они поймут, что их собственные дети-аутисты опять могут стать мишенью для нейротипиков, их не только опять будут пытаться «вылечить», но, вероятно, станут обвинять в убийствах, когда могло произойти простое недопонимание.
Я хочу сказать, что Джейкоб невиновен, но – помоги мне Бог! – не могу выдавить из себя ни слова. Я не хочу, чтобы мой сын стал ребенком с плаката ни по какому поводу. Мне хочется только одного: пусть моя жизнь снова будет такой, как была.
– Мистер Макдафф, прошу вас, уйдите от моего дома, или я вызову полицию.
– Как удобно, что им уже известен кратчайший путь сюда, – говорит он, но при этом пятится к своей машине. У дверцы он мнется, легкая печальная улыбка трогает уголки его рта. – Это мир нейротипиков, мисс Хант. Мы просто занимаем в нем место.
Джейкоба я нахожу за компьютером.
– Билеты по тридцать пять долларов, – говорит он, не оборачиваясь ко мне.
– Ты когда-нибудь слышал о группе под названием «Нация нейроразнообразия»?
– Нет. А что?
Я качаю головой и сажусь на его кровать:
– Ничего.
– Согласно навигатору, дорога туда займет три часа восемнадцать минут.
– Куда? – спрашиваю я.
– В Университет Нью-Гэмпшира. Помнишь? Доктор Генри Ли? – Он разворачивается ко мне на стуле.
– Джейкоб, ты не можешь поехать туда. Точка. Мне очень жаль, но я уверена, это не последняя лекция доктора Ли.
Мысль заскакивает мне в голову, как кузнечик на покрывало для пикника, и она так же неприятна. Я подхожу к столу и смотрю на Джейкоба.
– Мне нужно спросить тебя кое о чем, – тихо произношу я. – Мне нужно, потому что я еще не спрашивала, а мне необходимо услышать твой голос, когда ты будешь отвечать. Джесс мертва, Джейкоб. Ты убил ее?
Его лицо сморщивается.
– Нет, я ее не убивал.
Дыхание, которое я невольно задержала, сама того не замечая, с шумом вырывается из меня. Я обхватываю Джейкоба руками – а он деревенеет от этого внезапного объятия – и шепчу:
– Спасибо. Спасибо тебе за это.
Джейкоб мне не врет. Он не может. Пытается, но его ложь так очевидна, что мне достаточно только сделать небольшую паузу, как он сам раскалывается и говорит правду.
– Ты понимаешь, что держать меня под замком в этом доме неделями или месяцами нельзя, это могут счесть преступным поведением. Хорошие родители не обращаются с детьми как с животными, посаженными в клетки.
– А ты понимаешь, что, даже если Оливер пойдет к судье и попросит сделать исключение, лекция доктора Ли закончится прежде, чем судья назначит слушания по этому вопросу? – замечаю я. – Я уверена, ее запишут. И мы послушаем подкаст.
