Анохиных. Словом, рассказ Груздева полностью подтверждался. Потом будто бы еще раз выпил у другого магазина и еще раз пошел в кино. И опять не помнит, какую картину смотрел. Потом подстерег Клятова, когда тот зашел к нему, в дом Анохиных. Когда Клятов туда шел, так он его пропустил, а на обратном пути перехватил все-таки.
Все это он рассказывал охотно, обстоятельно, я бы даже сказал – с каким-то своеобразным удовольствием. Я был совершенно убежден, что так же гладко пойдет допрос до конца, однако вдруг с Груздевым случилось какое-то непонятное превращение.
Дело было так: он перехватил Клятова, когда тот возвращался из Ямы и время было отправляться к Никитушкиным.
– Как вы добрались до Колодезей? – спросил я. И вдруг
Груздев ответил:
– Не помню.
– То есть как не помните? Шли вы пешком или ехали на автобусе?
– Не помню, – упрямо повторил Груздев.
– Груздев, – сказал я, – вы так подробно и ясно нам все рассказали, вы так точно помнили каждую мелочь – и вдруг вы перестали все помнить? Согласитесь сами, что это странно.
– Вы поймите, гражданин следователь, – сказал Груздев, – все дело готовил Клятов, а меня взял помогать себе.
Я для храбрости крепко выпил. На такое дело в первый раз боязно идти. И, конечно, ничего не помню.
– Значит, вы не помните, как добрались до Никитушкиных?
– Нет, не помню.
– А как вошли к Никитушкиным?
– Не помню.
– Ну что, вы постучали в дверь или позвонили?
– Не помню.
– Кто вам открыл дверь?
– Не помню.
Передо мной сидел другой человек, хмурый, замкнутый. Будто подменили его.
– Где живут Никитушкины?
– Не помню.
– Где лежали деньги?
– Не помню.
– Куда вы дели деньги?
– Не помню.
– Слушайте, Груздев, – сказал я, – вы рассказываете, что выпили два раза по полтораста грамм с большими перерывами в течение целого дня. Вы человек много пьющий. Неужели вы были так пьяны, что ничего не помните?
– Клятов еще дал мне для храбрости выпить, – хмуро говорит Груздев. – Ну, я ничего и не помню.
Я вынимаю из ящика зажигалку и показываю Груздеву.
– Скажите, – спрашиваю, – это ваша зажигалка?
На зажигалке изображен человек, целящийся из пистолета. Я держу ее то вертикально, то горизонтально, и на лице у человека то появляется, то исчезает маска.
– Как вам сказать, – пожимает плечами Груздев, – вообще-то моя, мне ее когда-то друзья подарили. Но теперь я уж не знаю, моя или не моя.
– Как это понять? – спрашиваю я.
– Видите ли, – объясняет Груздев, – перед тем… Словом, перед тем, как пришла телеграмма, что мои друзья едут, я у Клятова взял в долг двести рублей. А он много раз мне предлагал продать зажигалку. Очень она ему нравилась. Десять рублей даже давал. А я не соглашался.
Все-таки у меня только она от друзей и осталась. А тут он уперся. Дашь, говорит, в залог зажигалку – получишь две сотни. А мне деньги очень были нужны.
– Зачем? – спрашиваю я.
– И за квартиру я задолжал, и жене давно не давал денег. Да и потом, на такое дело шли. Всяко могло получиться.
– То есть это грабить Никитушкиных?
– Ну да, ну да, – хмуро соглашается Груздев. – Я ему и дал зажигалку. С тем, конечно, что он мне ее вернет. Долг с меня получит и зажигалку вернет.
– И вернул он вам зажигалку?
– Где там! Дальше все так завертелось… Не до зажигалки было.
– То есть что завертелось? Ограбление Никитушкиных?
– Ну да, ну да, ограбление Никитушкиных, бегство, –
хмуро говорит Груздев и повторяет вполголоса, как будто для себя: – Ограбление Никитушкиных, бегство…
– Вы не помните, где вы ее потеряли?
Груздев смотрит на меня с удивлением и говорит:
– Я же вам говорю, у меня ее Клятов забрал.
Я долго пишу протокол. Груздев сидит хмурый, как в воду опущенный. Наконец я кончаю. Груздев читает его как-то медленно, без интереса, расписывается на каждой странице, и вид у него такой, будто это его совершенно не касается, и скучно ему, и безразлично.
– Хорошо, Груздев, – говорю я, – идите и подумайте.
Советую вам хорошо подумать. Тем, что вы ничего не помните, вы не отделаетесь. Раньше или позже придется вам рассказать все подробно.
Я вызываю конвойных, и Груздева уводят. Мы с Иващенко долго молчим.
– Ничего не понимаю, – говорю я.
– Так подробно все рассказывал, – пожимает плечами
Иващенко, – и вдруг будто его подменили.
Я встал и начал прохаживаться по камере.
– Человек первый раз в жизни совершил преступление,
– рассуждал я. – Он сам хочет все откровенно рассказать.
Он все и рассказывает, пока не доходит до самого преступления. Рассказывать о нем выше его сил. Даже не то что рассказывать – вспоминать о нем.
– Почему же он так спокойно рассказал о том, как они условились с Клятовым? Да, в сущности, почти все спокойно рассказал. Как он поймал Клятова возле своего дома.
Все это он прекрасно помнил. И вдруг то, как добрались до
Колодезей и где живут Никитушкины, не может вспомнить. Нет, – Иващенко встал, но, сообразив, что вдвоем нам ходить взад-вперед невозможно – места мало, сел опять, –
тут что-то не то. Может быть, он боится Клятова?
– Тоже ерунда, он же понимает: пока он в заключении, Клятов ему не опасен.
– Иван Степанович, – сказал Иващенко, – а если… он ни в чем не виноват?
