– Я думал, – так же монотонно, так же не поднимая головы говорит Груздев, – что улики совпали, что оправдаться мне все равно невозможно. А так как я не знал, что было на самом деле, я и придумал, что был пьян и ничего не помню.
– Почему же, – спрашивает Панкратов, – после показаний Клятова, подтверждающих вашу вину, вы вдруг отказались от своего признания?
– Он услышал, что я признаюсь, и решил все на меня свалить, будто я и подготовил, будто я и убил. Он кого-то другого вместо меня в товарищи взял, а когда услышал, что я сдуру все признаю, да еще говорю, что подробностей не помню, он решил, что, если я главный, значит, он меньший срок получит.
Панкратов спрашивает обвинителя, есть ли у него вопросы.
– Да, – говорит Ладыгин, – есть. Скажите, Груздев,
откуда у вас зажигалка, которую вы потеряли на месте преступления?
– Я ее не терял, – говорит Груздев.
– Ну, а откуда она у вас? – настаивает Ладыгин.
– Мне мои друзья ее подарили, когда они поступили в вузы, а я нет. Я уезжал из С., а они мне на вокзале и подарили. На память и в утешение, что ли.
– Я прошу, – обращается Ладыгин к судьям, – предъявить подсудимому Груздеву найденную в доме Никитушкиных зажигалку.
Судья берет зажигалку и показывает ее Груздеву.
– Это та самая зажигалка? – спрашивает он.
– Та самая, – хмуро говорит Груздев.
– Она обнаружена на месте преступления в доме Никитушкиных.
– Я ее накануне Клятову отдал.
– Скажите, Груздев, – говорит Ладыгин, – при каких обстоятельствах вы передали Клятову зажигалку?
– Ну, как – при каких? Он мне перед тем, как мы должны были к Никитушкиным идти, двести рублей в долг дал. Мне деньги очень нужны были. И за квартиру время пришло платить, и жене я хотел переслать. Ну, Клятов обещал деньги мне принести и принес.
– Куда? – спрашивает Ладыгин.
– Ну, в Яму, к Анохиным, я у них комнату снимал. И
вдруг говорит: «Подари, говорит, мне зажигалку». Он ее у меня много раз просил, но я не давал. Все-таки память… А
он говорит: Не хочешь подарить – дай в залог. Двести рублей отдашь – получишь обратно». А мне деньги позарез нужны были. Я и отдал.
– Скажите, Груздев, – спрашивает Ладыгин, – вы послали деньги жене?
– Нет, – говорит Груздев, – не послал.
– Почему же?
– Деньги мне Клятов вечером принес, а утром телеграмма пришла от братиков, от друзей моих, что они едут.
У меня все в голове закрутилось. Я от них скрывал и что пью, и что от жены ушел, и что ребенка бросил. Врал им про себя всякое. А теперь они едут. Как я им в глаза посмотрю? И еще я решил на преступление не идти…
– Не понимаю, – спрашивает Ладыгин, – какая связь между телеграммой и тем, что вы вдруг решили на преступление не идти?
– Ну как же! – Груздев впервые с начала слушания дела поднимает голову. И голос у него меняется. Он теперь говорит убежденно и свободно, будто твердо зная, что ему не могут не поверить: – Вспомнил, конечно, друзей своих, с которыми мы выросли вместе, и то, что сегодня наш день рождения. Это мы так придумали считать день, когда в детский дом к Афанасию Семеновичу поступили. И понял, что не могу идти на преступление. Я тогда последним человеком буду. Ну, может, я этого и не думал, а просто почувствовал, что не могу. Значит, мне бежать нужно. От братиков – раз. От Клятова – два. А без денег далеко ли убежишь? – Тут Груздев как-то сразу сникает, плечи у него опускаются, и опять видна коротко остриженная голова, торчащие растопыренные уши.
– Клятов, – спрашивает Ладыгин, – вы подтверждаете, что Груздев шестого сентября вечером отдал вам свою зажигалку?
Клятов встает и улыбается. Улыбка у него снисходительная и добродушная. Смысл ее легко угадывается. Если перевести ее на слова, она бы звучала так: конечно, Груздев запутался и уж сам не знает, чего соврать, я его понимаю и даже ему сочувствую, но врать не могу. Говорит Клятов другие слова, но вместе с интонацией они имеют по существу тот же смысл.
– Нет, не подтверждаю, – говорит Клятов. – Я, верно, эту зажигалку у него видел и несколько раз просил мне ее продать. Но он не хотел. И в этот раз уговаривал. Дай, говорю, хоть на время, ведь у тебя моих двести рублей, как бы сказать, в залоге. Но он опять ни за что. Это, говорит, мне память от друзей, не могу. Ну, не хочешь, говорю, черт с тобой, помни мою доброту.
– Вопросов больше не имею, – говорит прокурор. Судья поворачивается к адвокатам.
Грозубинский, привстав, говорит, что вопросов не имеет. Гаврилов задает вопрос.
– Скажите, Груздев, – спрашивает он, – куда вы убежали, получив телеграмму?
– Телеграмму в десять утра принесли. Она меня прямо как обухом по голове ударила. Как же, думаю, так, я же все время письма писал, хвастался, а они вдруг приедут и все увидят? Я им тогда письмо написал. Мне следователь показывал это письмо. Они копию сняли, оно в деле есть. В
