общем, решил к Афанасию Семеновичу бежать от братиков и от Клятова тоже. Я с ним условился идти Никитушкиных грабить, а при братиках как же можно. Да и вообще вспомнил, что когда-то человеком был. А если на грабеж пойду, уж мне человеком снова не стать. Письмо я Анохиной оставил – это тетя Саша, квартирохозяйка моя, – и решил к Афанасию Семеновичу бежать. Поезд туда ночью идет. А братики днем приезжают. Ну, я по городу походил.
Устал, да и страшно ходить: может, Клятова встречу, может, братиков. Тревожно мне стало. Решил в кино посидеть. Там-то уж никого не встретишь!
– В какое кино вы пошли? – спрашивает Гаврилов.
– Я и не посмотрел название. Новое большое кино. Я
прежде-то в кино редко ходил. Я и не помню, когда последний раз был. В этом-то кино я, кажется, никогда и не бывал.
– И сколько вы сеансов просидели?
– Не помню, три или четыре.
– А какую картину смотрели?
– Даже не помню, – улыбается Груздев, – вроде что-то про море. Я, знаете, очень разволнованный был.
– Куда вы пошли после кино?
– На вокзал. К Афанасию Семеновичу поезд в двенадцать часов отходит – это я точно помнил.
– Вы что же, ездили к нему этим поездом?
– Ездить не ездил, а собирался. Доехал до ресторана.
– Объясните точней, – спрашивает Гаврилов, – что значит: доехали до ресторана?
– Ну, значит, – хмуро говорит Груздев, – на вокзал приехал, стопочку выпил, потом еще…
– Словом, в тот раз не поехали?
– Нет, не поехал. Но знал, что поезд в двенадцать отходит. На вокзал приехал, билет купил и чувствую: есть хочу. Я целый день не ел. Зашел в буфет, взял пакет, там пакеты с продуктами продаются, ну и побежал на поезд.
– Вы встретили кого-нибудь из знакомых на вокзале?
– Нет, не встретил. То есть кто-то крикнул будто:
«Петух!» – но я испугался, думал, может, Клятов или братики. Я очень боялся встретить кого-нибудь. Я бегом побежал на перрон, поезд уже стоял, я в вагон залез и сел от окна подальше.
– А как вы ехали от кинотеатра до вокзала?
– Восемнадцатый номер там ходит, автобус, остановка рядом с кино.
– Вы долго ждали на остановке?
– Нет, сразу автобус подошел.
– Больше вопросов не имею, – говорит Гаврилов.
Председательствующий обращается к членам суда.
У членов суда тоже вопросов нет. Панкратов предлагает Груздеву сесть и вызывает Никитушкина. В зале особенное, взволнованное молчание.
Сын Никитушкина просит судью разрешить его отцу давать показания сидя. Панкратов разрешает. Солдат приносит стул, и Никитушкин садится.
Начинается допрос потерпевшего.
Глава тридцать седьмая
– Расскажите, – говорит председательствующий, – что вам известно по делу?
Никитушкин молчит. Мертвая тишина в зале. Председательствующий не торопит. Он сам здешний старожил, помнит Никитушкина чуть ли не с детства и знает про него много историй. Знает историю о том, как строился новый завод. Молодой инженер Никитушкин настаивал на коренных переделках проекта, принятого государственной комиссией. Сколько было шума в городе, как возмущались наглым мальчишкой почтенные, опытные инженеры. А
наглый мальчишка, никому ничего не сказав, сел в поезд с одним портфелем и поехал в Москву. Все знают, что он пробился к Орджоникидзе, хотя никто не знает как. Вероятно, перед его убежденностью и упорством оказались бессильны секретари. Серго попросил его уложиться в десять минут. Они просидели до глубокой ночи. Серго сам его не отпускал. На следующий день комиссия, состоявшая из крупных ученых, выехала в Энск. Проект был пересмотрен. Серго хотел назначить Никитушкина главным инженером. Никитушкин отказался. «Не созрел, товарищ
Орджоникидзе, – сказал он, – разрешите поработать в цеху». Панкратов помнит, как во время войны Никитушкин неделями не выходил с завода. Когда налаживалась штамповка танковых башен – дело в то время новое, не подтвержденное опытом, – сколько упорства, изобретательности, воли вложил в это Никитушкин. Когда дело пошло, он сутки проспал в кабинете директора на диване.
Директор уж стал волноваться, вызвал врача. Врач сказал:
«Пусть спит – сильное переутомление».
Еще год назад Панкратов видел Никитушкина на городском активе. Подумал тогда, что старику, наверное, семьдесят, а больше шестидесяти не дашь. Сейчас Никитушкину не дашь меньше восьмидесяти.
Панкратов задумался и пропустил первую фразу потерпевшего.
– Анна Тимофеевна, – говорит старик дрожащим голосом, – меня попросила выйти, в саду посидеть. Окно было открыто. Я слышал, они разговаривали, но о чем – не слышал. А когда Клятов работу кончил и уходил, мы с ним простились.
Старик говорит не очень разборчиво, но медленно.
Секретарше не трудно его записывать. Теперь, когда она привыкла к его голосу, она разбирает каждое слово. В зале так тихо, будто, кроме Никитушкина, и нет никого.
Старик продолжает рассказ. Он переходит к страшной ночи седьмого сентября:
– Как раз часы пробили двенадцать. У нас часы с боем.
Они точные. Мы их каждый день по радио проверяем. И
