– Она всего лишь простая, одинокая женщина.
– Так тебе ее жаль, да? – напирала Сара. – Вот так женщины и действуют. Пробуждают сочувствие в мужиках вроде тебя. С этого все и начинается.
– У меня нет романа, – повторил Дэвид тихо. – Я старался защитить тебя. Бог свидетель, как сильно я старался защитить тебя.
– От чего? От этого романа?
– Да нет никакого романа! – Он снова сорвался на крик. – От мира, от всего, что происходит вне стен этого дома.
Она уставилась на него:
– Мне не нужна защита. Скажи мне правду.
– У меня нет романа с Кэрол Беннет, мне она неинтересна. Вот правда. Если ты мне не веришь, ничем не могу помочь.
Затем, как бы страшась наговорить лишнего, Дэвид вышел из комнаты.
Гюнтер послал Сайма в Оксфорд во вторник. К вечеру четверга, 27 ноября они так и не выяснили, кто навещал Манкастера в минувшее воскресенье. Сидя у себя в кабинете, Гесслер постепенно терял терпение. Министерство здравоохранения уперлось копытами, защищая свою поляну, и отказывалось выдавать Манкастера гестапо. Впрочем, Гюнтер после пережитого в доме миссис Манкастер приступа странной паники вел себя достаточно спокойно. По своему обширному опыту он знал, как трудно бывает установить личность человека, желающего оставаться неузнанным. Надо трудиться методично и кропотливо в расчете на накопление критической массы информации, на будущее озарение. Сайм старался как мог – они с суперинтендантом усадили сотрудников за работу по установлению личностей студентов на фотографии и сверке сведений, неохотно предоставленных Сайму университетом, с обширными архивами особой службы в Лондоне.
Сайм снова съездил в Бирмингем и побеседовал с прежними коллегами Манкастера. Впрочем, это ничего не дало. Манкастер был одиночкой, на работе к нему претензий не имели, но личных отношений он ни с кем не завязывал. Коллеги признались Сайму, что иногда подшучивали над Манкастером и это ему не нравилось.
– Ну что за хрень с этим придурком? – посетовал Сайм Гюнтеру. – Если ты хочешь хоть как-то жить в ладах с этим миром, умей постоять за себя.
Схожее впечатление Гюнтер вынес из бесед с преподавателями Манкастера: парень держался особняком, никто не мог сказать, имелись ли у него более-менее близкие друзья. Многие запомнили только странную обезьянью ухмылку. Личный наставник Манкастера все еще работал в колледже, но в данный момент плыл на корабле, возвращаясь с научной конференции в Дании, и должен был оказаться дома поздно вечером в среду.
В четверг Гюнтер изучил информацию о бывших однокашниках Манкастера по Оксфорду, которую направила в Сенат-хаус особая служба. Было любопытно, что произошло с этими людьми за восемнадцать лет. Одни стали учеными, другие пошли в бизнес или на госслужбу. Несколько человек участвовали в войне 1939–1940 годов, один умер. Кто-то эмигрировал в страны империи. Встречались и такие, кто скатился по социальной лестнице – и даже человек, сидевший в тюрьме за подлог. Никого не заметили в связях с Сопротивлением, что вовсе не исключало наличия среди них его сторонников. Был один еврей, но в досье указывалось, что его переместили в воскресенье. Гюнтер подумал, не могли ли посетители Манкастера быть связаны с ним как-нибудь еще. Но других знакомых, способных его навестить, у Манкастера не имелось, и если верить тому старику, соседу, приезжавшие по своему положению и возрасту напоминали как раз университетских приятелей. Инстинкт подсказывал, что их стоит искать на фотографии.
Повседневными хлопотами занимались Сайм и особая служба, так что Гюнтер располагал свободным временем. Он написал сыну в Крым, сообщив, что вернулся в Англию по делам и нашел эту страну сырой и холодной, как всегда. Спустя страницу стало ясно, что сказать больше нечего. О работе распространяться нельзя, писать про Англию не хотелось, а больше в его жизни ничего не осталось. Гюнтер встал, расправил затекшие плечи и выругал себя за то, что после посещения унылого пустого дома оказался во власти меланхолии и глупых фантазий.
Ранее в тот же день Гюнтер навестил офицера, заведовавшего центром допросов, что помещался в подвале Сенат-хауса. Этот человек, Хаузер, занимал маленький кабинет на первом этаже и приветствовал его как коллегу по гестапо. Он был немного старше Гюнтера и, в отличие от него, не располнел, оставаясь крепким и подтянутым. По его словам, он много лет проработал в Польше и в России, но начал страдать от артрита в ступнях – видимо, после множества зим, проведенных на востоке. В Англии, несмотря на сырость, ему стало лучше.
– Я был в Британии раньше, в середине сороковых, – сказал Гюнтер. – Как раз во время моей командировки мы оборудовали ваше заведение.
– Я тогда служил в России. Тяжкое было время. Да и сейчас не лучше. Их наступлением, которое, по слухам, уже началось, командует генерал Рокоссовский. Он хорош. В нем и в Жукове наверняка течет немецкая кровь. – Он со значением посмотрел на Гюнтера. – Но мы должны выстоять, пока не доведем дело до конца.
