— Не нравится мне этот парень, — ворчит Эндрю. — Он работает во всех усадьбах нашего района, но треть своего времени торчит у нас. Как ни глянешь, он тут как тут. Ума не приложу, какого черта он здесь околачивается.
— У вас самый большой дом в окрýге, — указываю я. — И самый большой газон.
— Да, но… — Эндрю не отрывает глаз от пикапа Энцо, исчезающего вдали. — Не знаю. Я просил Нину избавиться от него и нанять кого-нибудь другого, но она говорит, что все пользуются его услугами, потому что он, как утверждают, «лучший».
Конечно, после своего хамского отказа Энцо мне не особо симпатичен, но не по себе мне в его присутствии не по этой причине. Не могу забыть, как он в мой первый рабочий день здесь прошипел мне итальянское слово, обозначающее «опасность». И еще — он страшно боится хоть чем-то вызвать неудовольствие Нины, хотя мог бы придушить ее одной левой. Интересно, а Эндрю знает, с какой опаской Энцо относится к его жене?
В любом случае, я не собираюсь рассказывать Эндрю об этом.
Нина возвращается около двух часов пополудни. В руках у нее четыре огромных магазинных пакета — следствие внезапного шопинг-загула по дороге домой. Она бесцеремонно сваливает их в кучу прямо посреди гостиной.
— Я нашла такой симпатичный магазинчик, — сообщает она мне, — что не могла уйти оттуда, ничего не купив!
— Здорово! — отзываюсь я с преувеличенным энтузиазмом.
Ее щеки пылают, под мышками темнеют пятна пота, светлые кудри с до сих пор не обесцвеченными корнями торчат во все стороны, на правом глазу тушь затекла в уголок и сидит там неопрятным комком. И что Эндрю находит в этой женщине?
— Не занесешь мои пакеты наверх, Милли? — Она плюхается на роскошный кожаный диван и вынимает телефон. — Спасибо большое.
Я поднимаю один из пакетов и… срань господня, какой он тяжелый! В каком магазине она затоварилась? Может, в том, где торгуют оборудованием для тяжелой атлетики? Придется сходить наверх два раза, я же не Энцо.
— Тяжеловатые, — комментирую я.
— Да ну? — смеется она. — Вот уж не думаю. Может, пора тебе начать ходить в спортзал, Милли? Рыхленькая становишься.
Мои щеки вспыхивают. Это я-то рыхлая? У самой Нины, как кажется, отсутствуют все мышцы. Она никогда не ходит на тренировки, насколько мне известно. Не могу припомнить, чтобы хоть раз видела ее в кроссовках.
Я медленно и мучительно тащу наверх два пакета, и в это время Нина окликает меня:
— О, а кстати, Милли…
Стискиваю зубы.
— Да?
Нина поворачивается на диване, чтобы смотреть прямо на меня.
— Вчера вечером я звонила по домашней линии. Почему мне никто не ответил?
Я застываю на месте. Руки дрожат под тяжестью пакетов.
— Что?
— Я звонила на домашний телефон вчера, — повторяет она, на этот раз медленнее. — Примерно в одиннадцать. Отвечать на телефон — одна из твоих обязанностей. Но ни ты, ни Эндрю не взяли трубку.
— Гм… — Я ставлю пакеты на ступеньку и потираю подбородок, как будто стараюсь припомнить. — Я, наверное, уже спала, а звонок у телефона не слишком громкий, на чердаке не слышно, я и не проснулась. А Эндрю, может, в этот момент куда-то выходил?
Она выгибает бровь:
— Эндрю куда-то выходил в одиннадцать вечера в воскресенье? Куда и с кем?
Я пожимаю плечами.
— Понятия не имею. Ты не пробовала звонить на его мобильный?
Знаю, что не пробовала. В одиннадцать мы с Эндрю были в одной постели.
— Не пробовала, — отвечает Нина, но в дальнейшие подробности не вдается.
Я прокашливаюсь.
— Я в этот момент спала у себя. Понятия не имею, чем он занимался.
— Гм-м. — Ее бледно-голубые глаза, неотрывно глядящие на меня из глубины гостиной, темнеют. — Возможно, ты права. Спрошу-ка я у него.
Я киваю с облегчением — Нина прекращает допрос. Она же не знает, что произошло. Не знает, что мы вместе отправились в город, посмотрели мюзикл, на который она должна была пойти с мужем, а потом провели ночь в отеле. Один Господь знает, что бы она со мной сделала, если бы узнала.
Но она же не знает!
Я вновь подхватываю пакеты, тащу дальше вверх по лестнице, затем водворяю их в хозяйской спальне. Растираю руки, занемевшие во время этого путешествия. Мой взгляд притягивает к себе хозяйская ванная, которую я убрала сегодня утром — впрочем, поскольку Нины дома не было, она и без того была непривычно опрятной. Проскальзываю внутрь. В комнате, равной по размеру моей каморке на чердаке, стоит большая фаянсовая ванна — необычно высокая, верхний край доходит мне до колена.
Нахмурившись, смотрю внутрь ванны и воображаю события, случившиеся много лет назад. Маленькая Сесилия лежит в ванне, медленно заполняющейся водой. А потом Нина хватает ее и заталкивает под воду, наблюдая, как кроха задыхается…
Я закрываю глаза и отворачиваюсь от ванны. Не могу думать об этом. Но не могу и забыть, насколько Нина эмоционально нестабильна. Нельзя, чтобы она узнала о нас с Эндрю. Это уничтожит ее. А после этого она уничтожит меня.
Поэтому я вынимаю из кармана телефон и отправляю Эндрю записку:
